Разделяй и властвуй. Нацистская оккупационная политика

Подрывал эффективность германской политики и недостаток этнографических, этнопсихологических, лингвистических и других знаний о народах СССР. Так, на Украине германская радиопропаганда велась на «западноукраинском диалекте», который, как позже выяснили оккупанты, «сильно перемешан с польским, тогда как на большей части Украины говорят на восточно-украинском». Поэтому оккупационные власти справедливо опасались, что «пропагандистские передачи для населения не имеют необходимого веса». В Крыму пропагандистские материалы для крымско-татарского населения сначала печатались не на крымско-татарском, а на турецком языке^{994}. В Прибалтике зачастую плохо воспринимался пропагандистский пафос, который широко использовали германские власти. Так, публикации латышской газеты «Daugavas Vestnesis»[40] вызвали у читателей отторжение из-за «надоедливого патриотизма» и «героических мук» (эти материалы пропагандировали вступление в лытышские коллаборационистские формирования)^{995}.

Несмотря на рост антисемитизма на оккупированной территории СССР, значительная часть ее населения оказалась невосприимчива к антисемитской пропаганде. Германские власти выяснили, что «русские по природе не шовинисты», и «ненависть на национальной почве среди русских не популярна». Причиной этого, как «неожиданно» обнаружили оккупанты, было то, что русское «гигантское государство состоит из множества народов и рас, и общение с людьми других обычаев и культуры для них привычно». Особенно «странным» нацистам казался тот факт, что «русские… не знакомы с антисемитизмом с расовой точки зрения, хотя проводят между собой и евреями известные границы», видя «в евреях, в первую очередь… пособников большевизма»^{996}. (На наш взгляд, последний факт, даже если он имел место, был инспирирован германской пропагандой.) Поэтому, как отмечали оккупанты, все пропагандистские материалы «о евреях, которые были написаны с учетом расового аспекта, не достигли результата»^{997}. Так, представители нееврейского населения на Украине предупреждали евреев о готовящихся против них расправах^{998}. Германские власти отмечали, что в Латвии — в частности, в Даугавпилсе, — основная масса населения «держалась по отношению к евреям совершенно пассивно и не решалась против них действовать». В Эстонии изданные в 1942 г. антисемитские материалы, по признанию оккупационных властей, не дали ожидавшегося пропагандистского воздействия^{999}. Тысячи жителей оккупированной территории Советского Союза спасали представителей еврейского населения от уничтожения нацистами[41].

Планы германского руководства по опоре на «надежных» местных немцев на территории СССР провалились уже в первый период войны. В октябре 1941 г. оккупационные власти сделали вывод, что «местные немцы… имеют совершенно неправильные представления о взаимоотношениях внутри Рейха», а также им «не понятно чувство дискриминации». Оккупанты считали неприемлемым, что советские немцы «к евреям… обычно относятся безразлично», считая их «безобидными людьми, не внушающими никаких опасений»^{1000}. Хотя германские власти пытались возродить национальное самосознание этнических немцев на оккупированной территории СССР^{1001}, среди них не было обнаружено «никаких признаков оживления национальной деятельности»^{1002}.

Значительным образом эффективность германской национальной политики снизило унизительное и агрессивное отношение оккупантов к местному населению, в том числе сегрегация (кинотеатры и пр. «только для немцев»), карательные акции, публичные казни, грабежи, а также ухудшившаяся в результате оккупации экономическая ситуация, упадок систем медицинского обслуживания и народного образования и пр. Не реализованные оккупантами надежды на предоставление независимости или автономии привели к тому, что уже в первый год оккупации стал отмечаться рост отрицательного отношения к оккупантам и среди тех, кто ранее приветствовал германское вторжение^{1003}. Так, к апрелю 1942 г. такие тенденции отмечались «среди отдельной части украинских националистов-”самостийников”», часть которых, по данным советской разведки, была «готова идти даже к [советским] партизанам»^{1004}. К октябрю 1942 г. антинацистские настроения на Украине проявились еще сильнее, в том числе среди ранее антисоветски настроенной интеллигенции. Германские власти отмечали, что «круг тех, кто верит в возможность сотрудничества между украинцами и немцами по строительству страны, непрерывно сужается»^{1005}.

В Белоруссии, по мнению германских властей, царили пассивные по отношению к оккупационной власти настроения. Оккупанты считали, что определенную роль в формировании таких настроений белорусского населения сыграло его «низкое национальное самосознание» и «отсутствие национальной интеллигенции»^{1006}. Однако очевидно, что именно так проявилось недовольство оккупацией среди антисоветски настроенных кругов населения.