Разделяй и властвуй. Нацистская оккупационная политика

Политическая ситуация, сложившаяся на территории Советского Союза к моменту прихода вермахта, была сложной. В западных регионах СССР, вошедших в состав страны в 1939–1940 гг., большинство местного населения отнеслось к оккупантам пассивно^{943} либо приветствовало их как «освободителей»^{944}. Хотя известно, что ставшие широко известными торжественные «встречи вермахта с цветами» на Западной Украине^{945} часто были инспирированы оккупантами для документальной киносъемки, однако были и спонтанные проявления позитивного отношения к германским войскам, в которых отражались надежды населения на «лучшую жизнь» при германской власти^{946}. Здесь были известны случаи установки местным населением памятных знаков в благодарность за «освобождение от жидовско-коммунистического гнета украинского христианского народа»^{947}. Несмотря на то, что некоторые жители этого региона выражали недовольство тем, что в 1939 г. Германия «уступила [его] большевикам», оккупационные власти характеризовали отношение западноукраинского населения как в целом «положительное»^{948}. Проявились прогерманские настроения и среди антисоветски и националистически настроенной части населения центральной и восточной частей Украины. В Белоруссии в июле 1941 г., по германским оценкам, настроения были «очень подавленными»^{949}, что было во многом обусловлено растерянностью, вызванной катастрофическим началом войны и быстрой оккупацией Белоруссии (Минск был захвачен уже 28 июня 1941 г.). Многие представители польского населения Западной Украины и Западной Белоруссии выражали удовлетворение тем, что советских «варваров прогнали носители европейской цивилизации»^{950}.

Дружественным по отношению к оккупантам было настроение определенной части населения Прибалтики, где, по германским данным, отмечался «очень большой энтузиазм по поводу освобождения немецкой армией, и в городе, и деревне», который базировался на недовольстве советской властью^{951}. Этот настрой был подхвачен и в прибалтийской эмиграции. Так, бывший президент Литвы А. Сметона на конференции в Чикаго в августе 1941 г. заявил, что «нацистское правительство гарантировало “независимую” Литву под нацистским руководством после конца войны», а его сторонники основали фонд для пропаганды прогерманских идей среди литовцев-эмигрантов^{952}.

С приходом германских оккупантов часть латышского населения рассчитывала на достойное будущее Латвии под властью Третьего рейха или в союзе с ним. Некоторые латыши считали, что «должны быть сперва заработаны доверие и признание германского руководства». Другие хотели, чтобы «пределы германского руководства» были «более четко определены», в связи с чем пытались поставить свою готовность к сотрудничеству с оккупационными властями «в зависимость от различных гарантий»^{953}. Тем не менее они также положительно относились к германской власти. Такие настроения латышского населения способствовали его активному неприятию советских партизан^{954}.

В Эстонии проявились ярко выраженные антисоветские и антирусские настроения, отсутствие помощи или прямое противодействие советским партизанам^{955}. Так, в сентябре 1942 г. германские власти отмечали, что «в то время как на оккупированной территории России партизаны… вызывают серьезное неспокойствие среди населения» (имелось в виду, что оно поддерживает партизан), в Эстонии ситуация была противоположной^{956}. Эстонское и финское население оккупированной части Ленинградской обл., по данным советской разведки, к советским партизанам также «относилось плохо», отказывало им в помощи и выдавало их германским властям, и в целом «старалось угождать и помогать немцам»^{957}. В то же время оккупанты отмечали политическую пассивность эстонского народа, основная масса которого оценивалась как «беспомощная, мягкая и безлидерная». Оккупационные власти считали, что пройдет определенное время, прежде чем «найдутся энергичные и враждебные коммунизму молодые люди»^{958}.

С первых дней оккупации Крыма (конец октября 1941 г.), по воспоминаниям очевидцев, проявились прогерманские настроения среди части представителей крымско-татарского населения, которые помогали оккупантам в качестве проводников для нападения на советских партизан, а также при разграблении созданных ранее партизанских продовольственных баз^{959}. Было отмечено массовое дезертирство крымских татар из советских партизанских отрядов, причиной чего советские органы считали не только воздействие нацистской пропаганды, но и то, что в состав партизан не были включены «авторитетные фигуры» из числа крымских татар^{960}.