Разрушенная судьба. История мира глазами мусульман

Перемотаем вперед пять десятилетий: от падения Наполеона Бонапарта до 1870 года. Прусский канцлер Отто фон Бисмарк только что сколотил из множества разрозненных германских княжеств единое государство. Францией в это время правил внучатый племянник Наполеона, Наполеон Третий, самонадеянный и хвастливый, но далеко не столь талантливый, как его великий предок. Бисмарк заманил этого Наполеона в ловушку: вынудил объявить себе войну, а затем молниеносно обрушился на Францию, в несколько месяцев захватил Париж и навязал Франции унизительные условия мира, а кроме того, «отжал» у нее две изобилующие ресурсами приграничные провинции.

Немецкий национализм, выросший из горечи поражения, мог теперь гордиться победой. Расправил крылья триумфалистский взгляд на германскую нацию и ее великое и славное предназначение. Истоки германского volksgeist художники и поэты искали в древних тевтонских мифах. Страстный немецкий национализм нашел свое выражение в патетических и героических операх Вагнера. Историки начали развивать мифологический нарратив, возводящий происхождение немцев к первым индоевропейцам, арийским племенам, пришедшим с Кавказских гор[74].

Такие мыслители, как Генрих фон Трейчке, начали учить о том, что нации есть высшая форма существования человечества, самые аутентичные объединения людей. Они восхваляли пангерманское государство, которое однажды воцарится на всех территориях, где живут люди, говорящие по-немецки. Говорили о героическом предназначении «великих» наций, подчиняющих себе варварские земли. (Иными словами, восхваляли колониализм.) Их студенты, воспламененные этими страстями, становились инженерами, банкирами, учителями и кем угодно еще – и заражали немецкие народные массы вирусом пангерманского национализма.

Тем временем в Италии революционер по имени Джузеппе Мадзини пошел дальше – и, пожалуй, заложил последние кирпичи в основание национализма как политической идеологии. Мадзини интересовало в первую очередь избавление Италии от иноземных правителей – австрийцев, и в объединении он видел средство для этой цели. Именно политика привела его к утверждению, что индивиды способны действовать, лишь объединяясь в коллективы, и должны подчинять свои индивидуальные интересы нации. «Говорите не “я”, а “мы”! – призывал он товарищей-революционеров в памфлете “Об обязанностях человека”. – Пусть каждый из нас стремится воплотить в себе свою страну!»[75] Далее Мадзини излагал теорию коллективных прав, основанную на национализме. Каждая нация имеет «право» на собственную территорию, «право» на определенные границы, «право» распространять эти границы для включения в них всех людей, составляющих нацию, и «право» на полную суверенность в рамках этих границ. Справедливо, естественно и достойно, писал он, для людей, составляющих один народ, жить в географически едином государстве, чтобы никому из них не приходилось жить среди чужестранцев.

Во второй половине XIX века движения, порожденные национализмом, захватили сперва Германию, потом и Италию; однако вирус распространился и далеко за пределы этих стран, в восточную Европу, где множество разрозненных общин, говорящих на разных языках, претендующих на разное этническое происхождение, рассказывающих различные истории о своем прошлом, кое-как существовали в границах двух дряхлых империй, Османской и Австро-Венгерской. Правительства обеих империй старались удержать националистов в своих границах, но сумели лишь загнать их в подполье, где те кипели яростью и жаждали мести. Европейские карикатуристы изображали этих националистов приземистыми бородатыми человечками, этакими гномами, что прячут под мешковатыми пальто бомбы в виде шаров для кегельбана – забавный образ! Но реальные анархические и террористические движения, выросшие из восточноевропейского национализма, забавными не были. Отсюда-то национализм и двинулся дальше на восток, в исламские страны.