Разведка и контрразведка

Спустя месяц, мне пришлось докладывать графу Чернину об одном весьма неприятном деле. В октябре 1914 г., когда он был посланником в Бухаресте, у него, из автомобиля был похищен портфель, в котором, среди прочих документов, был дипломатический шифр. Портфель вместе с содержимым ему возвратили, и император Франц-Иосиф отказался принять его заявление об отставке. Однако после взятия Бухареста, на чердаке виллы премьер-министра Братиану было найдено большое количество фотоснимков с докладов австро-венгерского посольства и наш дипломатический шифр, т. е. как раз те документы, которые находились в портфеле графа Чернина.

Таким образом, министерству иностранных дел, которое постоянно указывало военным органам на необходимость сохранения тайны шифров, пришлось предъявить три фотоснимка, показывавшие, что румыны, начиная с осени 1914 года, могли дешифровать переписку нашего посольства. После этого не приходилось удивляться и тому, что и докладная записка от 12 апреля стала известна за границей.

Созыв австрийского парламента 30 мая 1917 года отразился на разведывательном бюро в виде наплыва ходатайств о выдаче пропусков депутатам на въезд в зону действующей армии.

В вязи с обострением национального вопроса значительно усложнились задачи контрразведывательной службы. Повсюду получили перевес радикальные группы национальных партий; стерлась грань между планами государственного устройства и намерениями разрушить монархию.

В конце апреля 1917 года конференция чехов и словаков в Киеве постановила создать независимое чехословацкое государство и выпустила призыв — вступать в чехословацкую армию. Из 332 делегатов конгресса свыше трети были военнопленные, отпущенные из лагерей. В условиях не прекращавшейся скрытной связи австрийских чехов с заграницей это не осталось без влияния на настроения первых. Конспиративная переписка направлялась по новым путям, о которых мы лишь догадывались, но не могли их обнаружить.

Поляки тоже не отставали. Они требовали объединения всей Польши, т. е. и германской части и Галиции, но против этого возражали русины, требовавшие автономии восточной Галиции и Буковины. Словенцы выступали за объединение всех южных славян в рамках монархии.

Как тяжело было защищать государство в этих условиях от разрушительных элементов! Депутаты парламента стремились при всяком удобном случае вмешиваться в деятельность контрразведки. Даже более строго отношение к «политически неблагонадежным» военнослужащим послужило предметом запроса в парламенте. При этом указывали на якобы существующие особые отличительные знаки для этих лиц. Быть может, они смешивали их с бывшими шпионами, которые действительно должны были носить в некоторых концентрационных лагерях на рукавах яркие повязки.

Все стрелы прежде всего были направлены против управления военной охраны — этой опоры контрразведки. Хотя работа этого органа была очень успешной, он вызывал ненависть к себе со стороны тех организаций, которые из-за него лишились ожидавшихся прибылей или получили от него по рукам за вредную болтливость. В начале августа 1917 г, травля в парламенте привела к увольнению маршала фон Шлейер, а 9 сентября управление было расформировано и вместо него создана «междуведомственная комиссия при военном министерстве» во главе с ген. Шмидт фон Георгенэг и нач. отдела Свобода. К счастью, перемена вывески не отразилась на сущности дела.

Чрезмерная нагрузка контрразведывательной службы еще более возросла после амнистии, объявленной 2 июля 1917 г. Еще 13 мая, вместе с прокурором Премингером, я имел у императора 1-часовой доклад о деле Клофача. Император выразил желание, чтобы обвинительный акт был предъявлен еще до открытия парламента, дабы использовать его до вступления в силу парламентской неприкосновенности. Пришел июнь, но требование о выдаче Клофача предъявлено не было. В конце месяца начальник генштаба поручил мне обсудить с главным военным прокурором вопрос об амнистии для политических преступников.

С точки зрения интересов моего учреждения я возражал против помилования зачинщиков, уличенных в государственной измене. Когда мне сообщили, что вопрос уже решен, я мог лишь осудить тех советчиков, которые использовали во вред благие намерения императора. Я указал, что считаю целесообразным объявление амнистии лишь по окончании войны в качестве поощрения для тех лиц, которые вели себя затем безупречно.

Амнистия была встречена с недоумением в армии и среди лояльных элементов; расчеты на благодарность освобожденных не оправдались. В неприятельских странах амнистию расценивали как признак слабости, как вынужденный акт под воздействием чехов.