Реализм и номинализм в русской философии языка

Понятие «внутренней формы» признают и сторонники функциональной по основным своим устремлениям Пражской школы, но здесь внутренняя форма понимается не как речемыслительный концепт, а в духе А. Марти – как со-представление (Mit-vor-stellung), co-значение (Mit-bedeutung) слова: оно не входит в предмет сообщения, но является посредствующим звеном между звуком-знаком и значением-словом (в тексте). Согласно этой точке зрения на форму, знак становится словом лишь в коммуникации, а исходный дуализм словесного знака (одновременно логическое отношение к вещи и психологическое – к идее) требует двоякого его толкования. Этимология изучает внутреннюю форму слова, а семасиология – значения слов в тексте. Преимущественное внимание к коммуникативному аспекту языка устраняет из исследования речемыслительный концепт и потому – лексему.

С точки зрения Московской морфологической по преимуществу школы, форма есть

«совокупность тех его (языка. – В.К.) элементов, которые способны действовать на эстетическое чувство»,

а

«образы в литературном произведении суть те значения слов, которые возбуждают представление о чувственном восприятии» (Ярхо 1927: 7 – 8).

Таким образом, в поэтическом тексте образы основаны на «понятиях» и представляют собою фигуры речи, поскольку

«образ есть поэтическое суждение – образ есть миф» (там же: 123).

Московские лингвисты утверждали тот же принцип:

«форма – это морфэ».

Такая точка зрения исходит не из слова, а из предложения, способного соединить исходный образ («чувственное восприятие») с явленным в суждении понятием и тем самым создать «образное понятие» – символ. Позиция весьма уязвимая, уже А.Μ. Пешковский заметил, что в «Капитанской дочке» всего одна фигура (слабое сравнение) и ни одного тропа, кроме чисто языковых, но произведению в целом в образности не откажешь. Дело не в тексте и не в фигурах, дело в слове.

Г.О. Винокур уточнял определение с гносеологической точки зрения:

«Различия в значении опираются на различия в форме»,

но и различия в форме нужны,

«чтобы уже потом можно было разглядеть различие их функций»

(Винокур 1959: 417; на с. 390 рассуждения о внутренней форме, которая служит содержанием в слове).

Внутренняя форма как значение и внешняя форма (звучание) как материя слова недостаточны для понимания («потом разглядеть») функций слова.

Г.О. Винокур отчасти прав, утверждая, что формалисты по существу отрицали понятие внутренней формы слова; прав и А.Μ. Пешковский, полагавший, что формализм – «последовательный материализм слова». «Материализм» заключается в отождествлении слова и вещи, а внутреннюю форму слова формалисты не признавали потому, что в основе их изысканий находились содержательные формы слова – т.е. явленные формы концепта (понимаемого как внутренняя форма слова). Так, для Ю.Н. Тынянова любая целостная «форма» есть реализация («явленность») какого-либо отношения и потому зависит от функции:

«главное в историко-эволюционном порядке – форма. Главное в логическом порядке – функция»,

форма изменяется в зависимости от изменения функции. Это действительно был формализм, но формализм в кавычках, и уж вовсе не «формальный метод», как пытались его представить многочисленные и влиятельные оппоненты.

Формалисты хотели освободить поэтическое слово от философской идеи, заслонившей слово от вещи, и потому исходили из идеи, ориентируясь на логику отношений (между словом и вещью). Нацеленность на слово в попытках углубиться в сущность явления ориентировала их на (ре)конструкцию текста:

«искусство как прием»,

«как явление языка и стиля»,

«как сделана вещь», ее «строй»,

«энергия внутренних связей текста»

и пр.

С лингвистической точки зрения, интересна попытка «формалистический принцип» анализа текста исходя из слова возвести к далеким временам. По мнению Б.А. Ларина,

«в Индии поэтика начинается с „формальной школы“, правда – оценочной и статической».

Древнеиндийские лингвисты