Реорганизованная преступность. Мафия и антимафия в постсоветской Грузии

Объясняя способность грузинского правительства проводить и на деле осуществлять самую широкую антимафиозную политику на постсоветском пространстве, прежде всего следует отметить, что после свержения Шеварднадзе в 2003 году правительство Саакашвили пользовалось беспрецедентной популярностью. Эта популярность явно была основана на обещании бороться с коррупцией и преступностью и очистить страну от воров в законе. Переход к новой политике произошел в отсутствие какой-либо договоренности с ними, поэтому в новом революционном правительстве не существовало никакого раскола или оппозиции и повестка дня сохранялась неизменной. К тому же политико-экономическая стратегия массовой приватизации и либерализации экономики с целью привлечения прямых иностранных инвестиций требовала, чтобы правительство могло обеспечить инвесторам физическую безопасность на всей своей территории. Кроме того, опасения по поводу подверженности грузинских сил безопасности вредоносным иностранным, в особенности российским, влияниям, создали сильный стимул для принятия против коррумпированной полиции и защищаемых ею скрытых в тени двуличных мафиозных фигур крутых мер. С самого начала Саакашвили, наделив президента большими полномочиями, внес в конституцию поправки, что позволило исполнительной власти принимать требуемые решения и проводить свою политику быстро, так что все происходило легко и без особых политических разногласий, а также без значительных упущений и ненужных дебатов [Areshidze 2007; Berglund 2013]. В то же время при отсутствии сдержек и противовесов злоупотребление властью через политически зависимую судебную систему продолжалось практически беспрепятственно. Использовались досудебные и административные задержания, имели место непрозрачные сделки о признании вины и аресты активов для извлечения ресурсов и формирования государственного бюджета в рамках того, что Всемирный банк, описывая, как Грузия преуспела в своей борьбе с преступностью и коррупцией, с малой долей критики назвал «необычными решениями» [World Bank 2012: 97].

В то время существовала смесь возможностей и стимулов, характерных для переходного периода в жизни Грузии, революционного контекста и экономической и геополитической ситуации. Наряду с этим институциональная политическая перестройка и внесудебная практика, сформировавшаяся на фоне рвения и истинной веры в свое дело преимущественно молодых и получивших образование на Западе революционеров, позволили успешно развернуть антикоррупционную и антикриминальную кампанию, которая захлестнула практически все, оказавшееся на ее пути. Из-за специфики данного случая неясно, может ли такая политика применяться и будет ли она работать в других странах региона. Кроме того, с учетом разоблачений широкомасштабных нарушений прав человека и пыток в тюремной системе Грузию не следует рассматривать в качестве образца для других. Какими бы ни были преимущества борьбы с мелкой коррупцией и организованной преступностью, предельная ориентация на карательные меры, используемая для достижения этой цели, невероятно тяжело давит на грузинское общество. Чрезмерное использование системы уголовного правосудия как средства решения проблемы преобразования общества и имевшие место злоупотребления дорого обошлись как в социальном, так и в юридическом плане. Правительство Саакашвили убедилось, что на улицах и на избирательных участках они могут вызвать сильную негативную реакцию. Из-за этого грузинская модель борьбы с преступностью, которая так активно продвигалась на международном уровне, может со временем выглядеть все менее и менее привлекательной. Более того, как явствует из этой книги, в других контекстах антимафиозная политика может не обязательно преуспеть так, как это сделала политика грузинская. Это будет зависеть от степени устойчивости и способности к адаптации ее объектов – в той же степени, как и все остальное.

Смотрящие в будущее