Революция низких смыслов

Бульварный театр любит яркую косметику, шикарные одежды, не прикрывающие, однако, интимные места; любит загадочную томность. Драматурга Радзинского словно магнитом чудовищной силы тянет к «вечности». Героиня спектакля — представительница не только древней, но и «вечной профессии». В спектакле и будет рассказано о том, как девочка Маша стала проституткой и, овладев в совершенстве древней профессией, достигла многих успехов. Была просто Машей, жила в маленьком провинциальном городке — стала же сначала лимитчицей в Москве, а потом и валютной проституткой. Карьеру же завершила королевой на неком вымышленном автором острове Сент-Марти.

Питает драматург склонность и к монументальным фигурам-обобщениям. Действие спектакля развернется ни много ни мало, как в загробном мире. Там уже убитая проститутка-королева Мария Николаевна, вызовет на «суд» тени всех убитых, спившихся, либо уничтоженных по ее желанию клиентов-мужчин. Перед ее (и публики) очами предстанет целая вереница любовников, сожителей, мужей — весь набор мужских особей всех национальностей и цвета кожи. Юных насильников, гнусных самцов, вышибал, сутенеров… О, почти всем она напомнит об аде и в финале спектакля выпалит, обращаясь к Богу: «Неужели сердце Твое не разорвалось от наших злодейств?» Бог — тоже многозначительная фигура, модный символ. Вот вам, публика, и вечные темы. Вы, публика, чай помните, что у Достоевского Соня верит в Бога? Так почему бы и Радзинскому об этом не знать? Вам, публика, Вечность представляется «как идея, которую нельзя понять, что-то огромное, огромное». Да почему же непременно огромное? А если вместо такой, да «одна комнатка… а по всем углам пауки»? Вот и вечность. А если, как у Радзинского, одни рожи и рыла вместо лиц; одна злобная плоть вместо тела? Плоть, ставшая средством мести и карьеры главной героини. Не хотите ли, публика, такого «неприличного телодвижения» в свой адрес?

Но чтобы совсем уж «неприличным телодвижением» не задеть какую-нибудь особенно чувствительную и здоровую часть зрительного зала, режиссер придал спектаклю театрально-эффектную форму. Культурно застроил. И свое «неприличное телодвижение» делает на фоне вечного символа Москвы и России — на фоне декорации Большого театра с его знаменитой квадригой. Но классическая красота театра, кажется, еще не принадлежит загробному миру, — не рассыпался он еще в прах, не ушел в небытие, однако на ермоловской международной сцене его явно хоронят. Врос Большой в землю, накренился, покосился… Будут и другие «культурные заимствования». Я все-таки склонна полагать, что очередная параллель случайна: в театре имени великой русской трагической актрисы Марии Николаевны Ермоловой «покоряет» публику «трагическая» персона современности — проститутка Мария Николаевна. Не прелестная ли и еще одна находка пришла на ум режиссеру Р. Виктюку? Одеть в полную воздушности, легкости, сильфидности и даже «ангельского облика» — одеть в белую пачку, принадлежащую миру красоты классического балета, проститутку международного класса?! Снижается, опошляется, тиражируется все, уже кем-то созданное, рожденное напряженной творческой работой многих поколений. Большой театр. Классический балет. Удивительные красоты итальянской оперы. Религиозность русской женщины. Каждый символ получил плевок. Все идет в ход, без разбору сваливается в кучу, используется без смысла, без усилия постижения. Впрочем, смысл в «Декамероне» есть. Смысл-то именно весь в плевке. Без него бульварный театр и своего «дела» не чувствует. Он смело берется и лихо решает любой вопрос современности, любую трудную задачу. Правда, есть тут одно условие — всякая тема от Бога до «русского вопроса» в спектакле непременно раскрывается через постель, через ложе продажной любви.

А потому бульварный театр не может обойтись без женщины. Без нее он просто-напросто пропал бы. Она — «гвоздь», «центр», приманка. Она — средоточие его пошлой тайны.

Спектакль «Наш Декамерон» выстроен как бесконечное повторение одной и той же ситуации — проститутка и новый клиент; как вариации на одну и ту же тему — использования женщины; а своей скучной монотонностью словно вдалбливает в головы зрителей одну и ту же мысль — ну просто весь мир, с утра до ночи, озабочен «сексуальной потребностью» и пребывает в плотском вожделении. И нет, нет иных движителей жизни.

Однако впрямь ли с благими намерениями выводят на сцену тех, кто не взирает на благонравие, кто упоен своей пошлостью, как героиня «Декамерона»? Театр Радзинского-Виктюка-Фокина ничуть не сочувствует своей падшей героине — он довольствуется тем, что сделал из женщины потаскушку и превратил ее тело в средство сладострастного мщения мужчине. «От тела осталась одна злоба». Оно — инструмент для блуда. Но оно же используется аккуратно и с большим расчетом для карьеры. Лучшей жизни и лучшей «карьеры», чем валютной проститутки, современной женщине и желать нельзя! Вот пафос спектакля.