Революция низких смыслов

Но почему же, собственно, пишу я о «Землянке», если знаю, что святыни русской культуры и русской истории не угаснут от господ сорокиных — только мелкое «искусство пакостников» мы обнаружим пред их подножием. А потому пишу, что многие сегодня скорее усомнятся в себе (я, мол, отстал, не понимаю современного искусства постмодерна, не понимаю его особенной утонченности и усложенности), чем усомнятся в г-не Сорокине. Между тем, пьеса «Землянка» поставлена на сцене и публика полтора часа смотрела спектакль. Впрочем, публика, очевидно, была подготовлена воспринимать сие зрелище ка «эстетическое».

Г-н Сорокин не останется в русской литературе. Если и вспомнят потомки о его текстах, то отнесут их исключительно к области грязного литературного отстойника 90-х годов XX века, на исходе которого клиника претендует на место здорового, уродство наступает на образец; антиразум и античувство и публичное «клиническое вскрытие человека» пытаются выдать себя за норму.

1995

Заметки о современной литературе

Уже десять лет наша отечественная литература живет в новой общественной ситуации. И в жизни, и в культуре утрачены многие привычные смыслы. Произошла революция смыслов. Произошло такое вавилонское смешение всех норм, правил и ценностей, что разобраться во всем происходящем очень сложно, но нужно и необходимо.

Нелирическое вступление

«Переоценка» и «уценка» литературы, предпринятая в последние годы, коснулась даже классики. А казалось бы, что тут можно подвергнуть глобальным изменениям? Между тем, на одном поэтическом конкурсе, посвященном А. С. Пушкину, я слышала горячую речь пожилой дамы, которая «тридцать лет занимается его творчеством», — речь, в которой великий поэт был объявлен первым демократом-свободолюбцем. «Демократический пересмотр» литературы в сущности ничем не отличается от критикуемого марксистско-ленинского подхода, ибо оба они, как правило, атеистические и материалистические по сути. Одна из острейших проблем литературы (и шире — культуры) — это проблема оценки, интерпретации, трактовки. Именно в них закладывается «общее направление» мировоззрения, которое потом усваивается через учебники, пособия, научные сборники. К сожалению, сегодняшнее литературоведение не менее идеологизировано и партийно, чем это было раньше. Без идеологии как мира идей, безусловно, обойтись нельзя; но не следовало бы русскую классику подвергать новым кавалерийским наскокам, а стоило бы попытаться поставить более точную цель — углубить понимание ее философских и вероисповедальных (православных) аспектов. К сожалению, и здесь ситуация достаточно сложна: если в советское время исследователь, имеющий атеистическое мировоззрение занимался христианской литературой, то и сегодня разговор о Боге как «персонаже» произведения или о «христианской тематике» русской литературы ведут люди, по сути тоже атеисты — христианство и православие для них сугубо мировоззренческая проблема, не подкрепленная верующим сердцем.

Еще большая смута внесена в вопрос о советском периоде литературы. Конечно, сколько бы не указывали на партийность или советскость тех или иных писателей, сколько бы ни старались советских писателей — Шолохова, Твардовского, например — изгнать из литературы, они все равно останутся в истории советской литературы. Пройдет какое-то время и станет ясно, что 70 лет после Октября была у нас как литература русская, так и советская. И эти истинные произведения русской литературы советского периода (произведения Шолохова и Платонова, Шукшина и Воробьева, Распутина, Белова, Астафьева, Лихоносова, Личутина, Бородина и других) в гораздо большей степени наследовали классическую традицию, чем нынешние писатели, объявившие себя постмодернистами, концептуалистами, метафористами и авангардистами.

В современной литературной ситуации разобраться достаточно трудно — ведь все пишут и о России исторической, и о русских царях, и о казачестве, и о великомучениках российских. С одной стороны, мы читаем двухтомник «Угодник Божий Серафим» под редакцией игумена Андроника (Трубачева) и А. Н. Стрижева, с другой — драматург Э. Радзинский осмеливается писать об убиенном царе-мученике Николае II. (Заметим, что книга писалась параллельно с пьесой о проститутке — «Наш Декамерон»). Не претендуя на полное освещение нынешнего состояния изящной словесности, укажу лишь на некоторые характерные приметы и расскажу о литературе «тридцатилетних», достаточно мало известной нынешнему читателю.

Бомжи и эстеты