Революция низких смыслов

Петербург как новая столица долгое время в глазах народа представлялся городом чужеродным и нерусским, где слишком много живет иноземцев. Вот и говорил раешник публике, показывая нехитрые картинки:

А вот город Питер,Что барам бока вытер.Там живут смышленые немцыИ всякие разные иноземцы,Русский хлеб едятИ косо на нас глядят,Набивают себе карманыИ нас же бранят за обманы.

А вот как восторгались удалью и силой русского солдата, сразившего султана «в городе Царьграде»:

Банником хвать его в лоб,Тот и повалился как сноп,Все равно что на грош табачку понюхал.Ловко!

Вот такой же прямой взгляд, здоровая оценка (при блестящем остроумии автора и жаркой душе его героя) и делают «Русский ураган» романом, противостоящим усталому человеку и усталой культуре.

В романе Александра Сегеня есть совершенно определенные героические народные типы. Таков генерал, типичность которого словно подтверждается тем, что у него много имен и фамилий (в каждой битве своя — а он все один). Блестящий рассказчик, участник невероятных военных приключений (кажется, он участвовал во всей войнах этого века), неунывающий вояка — именно он воплощает тот вечный тип доблести, хорошо известный в русской народной культуре. Это никогда не умирающий герой, свирепая бодрость духа которого, утрированная живучесть и беспощадная неистребимость действительно сродни всем тем удалым воякам, которые и самого султана турецкого, и самого чеченского командира «банником хвать в лоб»!

— Какого вы духа? — спрашивает писатель у своих героев.

— Русского, — отвечает его герой «голосом, в котором вся Россия».

Александр Сегень создал живую и современную форму (свой роман), в коей непринужденно, живо и весело разместился народный дух. Он не стал лгать, полагая, что всюду и во всех заметно его присутствие, но совершенно определенно указал, что народный дух все еще здоров и самобытен. Впрочем, писателя могут упрекнуть за «недостаточность положительных начал», а то и потребуют устыдиться нынешних «грехов России», как это делали уже не раз бесстрастные и «объективные» любители отечества. И тут можно вспомнить ответ Николая Страхова господину Владимиру Соловьеву: «Я часто смущаюсь, и унываю, и стыжусь, — писал Страхов, — но только за нас в тесном смысле слова, то есть за себя с г. Соловьевым, за наше общество (курсив мой. — К.К.), за ветер в головах наших образованных людей и мыслителей… Но за русский народ, за свою великую родину я не могу, не умею смущаться, унывать и стыдиться. Стыдиться России? Сохрани нас, Боже!»

* * *

Александр Сегень весело простился с XX веком — с его угарным чадом политических страстей, митингов, тусовок и сборищ, с бездейственной болтовней патриотов, с циничностью, бездарностью и эгоизмом демократов, с болезненной утопичностью монархистов. Он прощается и прощает всех женщин, столь сильно вобравших в свой облик гримасы времени. Со всеми «великими деятелями», которых дальше лакейской не пустят силы истории в великую русскую культуру. Он остается у порога нового века все с тем же скромным и надежным багажом: на нами заведено, не нами и отменено будет. А его герой нашел-таки женщину в своем родном Светлоярске, которую футбол не раздражает, которая «детьми увлекается». А выращенная им футбольная команда «Русский ураган» уже и сейчас непобедима.

Большая вода иркутской прозы

Посвящается Владимиру Кузнецову

…«Так каменщик переложил себя в большое равнодушие собора» — эта строчка из Рильке вспоминается мне часто. Она давно живет внутри и кажется уже совершенно своей. И всякий раз, когда я испытываю особую благодарность людям, коллегам, друзьям, умеющим дарить общением, талантом, помощью, вспоминаю вновь и вновь этого каменщика, совершенно не обеспокоенного своей безымянностью, отдавшего равнодушному грубому камню свое тепло, свою жизнь, свою индивидуальность. Это — особая связь с миром, при которой не столько предъявляются глобальные претензии миру (почему он так плох, зол, жесток?), сколько деликатно (при всей остающейся порче мира) и почти робко удивляются непоглощаемой никаким злом красоте его и изначальной правильности. Вот с этой-то «точки» все и начинается. С точки любви.

«Клочок земли» против литературы без границ

1