Революция низких смыслов

Писатель представил весь этот маскарад современности с уничтожающей, развенчивающей дерзостью, но сделал это талантливо — и потому у него не уроды бегают по сцене жизни, не «рожи» и «рыла свиные», но живые, хотя и «искаженные люди», ибо нарушение границ касается и самого человека. Искаженный человек боится реальности, но тем не менее, презрение к реальности не мешает ему, как сутенерше Галатее, заниматься самым реально-грязным и развратным делом.

Русский писатель не может сочинять сатирический роман по законам нынешнего представления о сатире. Гоголь писал «Мертвые души» как поэму и русскому писателю этого факта никогда не сбросить (ибо нет нужды) с «корабля современности». Выкрутасов, конечно, сквозняком пролетает через все города и веси, и кому-то не хватит в нем тепла и сочувствия ко всем несчастным и не им обманутым, но все же сочувствие и жалость в нем есть, — просто по законам жанра здесь важнее не психология, но оценка. Все роскошно написанные картины жизни (чего стоит только одно описание посещения ресторана «Советская власть», гостиницы «Красной» в Краснодаре с ее нравами, или демсобрания в Нижнем с присутствием на нем героев-идеологов и оппозиционеров немыслимых политических сочетаний), все великолепные портреты современников так бы и остались в романе в лучшем случае социальной плотью дня нынешнего, если бы не тот угол зрения, который автор избрал в своем романе.

И этот «угол зрения» со всей определенностью можно назвать народным. И оценки, даваемые Выкрутасовым, тоже можно отнести на счет русского ума. Именно так, как Выкрутасов, смотрят на Малевича, Пеле-Пелёнкина, Вздугина и прочих (несть им числа) большая часть нашего простого народа (а если и не смотрят, то должны смотреть, считает писатель). Когда Выкрутасову внушают, что Пеле-Пелёнкин, Малевич, Вздугин — гении, просто ему, Выкрутасову, это «не по уму», то читай: это внушают народу. Вот тут-то и пришла пора сказать, что вся победительная сила романа связана с главным героем — Дмитрием Емельяновичем Выкрутасовым. Параноидальной галиматьей назовет Выкрутасов сочинения «лучших людей» Нижнего Новгорода. Ну, а реакция нашего героя на книги В. Пеле откровенно-физилогическая: тошнотой и рвотой сопровождалось чтение романов «Из жизни одного инсекта», «Буденный и Мутота». Для Выкрутасова, подвизавшегося похитить «Кругово иззебренное» Малевича, этот черный круг с врезавшимся в него красным треугольником, попросту вообще не является ценностью. «Выдающемуся модернисту», работы которого на международных аукционах стоят миллионны долларов, простофиля Выкрутасов предпочитает «страшную красотищу» Айвазовского. Александр Сегень, безусловно, разделяет отношение к «Кругово…» своего героя, а передовых искусствоведов, в лице хозяйки квартиры, весело разоблачает, излагая «предельно-научные» ее взгляды на тарабарском языке и подводя итог «исканий» Вздугина концептуальной статьей с названием «Литература как явление онкологическое». Выкрутасову инстинктивно не нравилось, что Александра Сергеевича Пушкина экстазные батометофористы называют «Пуськиным». Им остро почувствована эта всеобщая тяга к понижению смысла и умалению масшатаба. «Были Минин и Пожарский, — говорит наш герой, — а теперь Минкин и Пожаркин».

Любая ситуация, в которую автор помещал своего героя, была чревата соблазном — но соблазн женской красотой и любовью, как и всяческие бахусовы возлияния, оказывались тут гораздо меньшим злом, чем изысканная развращенность камышинской Дины, поклоняющейся «иконам», состряпанным Изяславом Хейфицем, и измучившая несчастного Выкурутасова сеансом бесконтакного соития (и это в самом что ни на есть «женском городе»!).

Любая ситуация на путях-дорогах героя была искусительна — искусительна «новой философией», «новой нравственностью», «новым забыванием себя». Тем более что и наш герой был выпущен автором в мир «с идеей» — как все. И он одержим любимой мыслью и глобальным проектом, состоящим в разоблачении «мировой системы футболизма и возрождении русского народного тыча» (то есть футбола, но русского). В этом необыкновенно пафосном манифесте Сегень с легкой и точной иронией отразил как все патриотические штампы, так и всеобщие поиски «древних начал» в языке — нынешнюю страсть к праславянским языковым «отмычкам». Взвихренное ураганом сознание бедного Выкрутасова (со своим манифестом выглядевшего иногда просто безумным лыцарем Ламанчским), породившее сей манифест, — тоже примерчик (или наглядное воплощение) страшной и свирепой маниакальности «нашей современности». (Выкрутасову казалось, что он и не сам его написал, ибо манифест содержал сведения, которых он не знал! В таком случае, известно, что за учтивый мелкий служка, ему помог.)