Резидентура. Я служил вместе с Путиным

В выходные дни Тавловский рвал нервы не только нам, но и нашим женам. Его воскресные планы не всегда совпадали с нашими. Если мы хотели выехать с семьями на природу, то он хотел на рыбалку или на охоту. Один ехать не хотел. Ему нужна была свита. Кстати, рыбак и охотник он был никудышный, потому что постоянными криком и руганью распугивал все живое на сотни метров вокруг себя. Правда, однажды мы поймали с ним пятикилограммового карпа, а если по правде, то карп сам по дурости поймался на одну из наших удочек, когда мы все ушли купаться на другой берег пруда. Помню случай, когда Тавловскому удалось подстрелить зайца. Издавая торжествующие вопли, он погнался за раненым зверьком и размозжил ему голову прикладом ружья. Приклад от удара страшной силы разлетелся в щепы. Это было жуткое зрелище.

С немецкими друзьями Тавловский тоже не мог найти общего языка. И дело было не только в том, что от него исходили мощные пучки отрицательной энергии, побуждавшие любое живое существо обходить нашего шефа сторонкой. Тавловский очень плохо говорил по-немецки. Его языковые перлы били по моим барабанным перепонкам, как пушечные выстрелы. Напоминаю, что по гражданской специальности я филолог-германист. А каково было немцам? Правда, у Тавловского была секретарша, немка из фольксдочей одинаково хорошо владевшая обоими языками. Но ее допускали только до бесед с грифом «для служебного пользования». Когда планка поднималась до уровня «секретно» и выше, разговор приходилось вести самому. Часто бывало так, что после такого разговора кто-либо из немцев звонил по своей оперативной связи мне или Арапаеву и просил узнать у Тавловского, что он хотел им сказать.

– Почему же ты сам не сделал этого? – возмущались мы.

– Он все равно не смог бы объяснить, – отвечал немецкий друг.

Приходилось идти к Тавловскому и молоть дипломатичный вздор на предмет того, что вот, дескать, друзья просят уточнить один маленький момент его беседы с ними. Шеф яростно сопел, сверкал очами, ругался, но в конце концов разглашал тайну своих переговоров, которая и передавалась друзьям в доступном для понимания виде. Вскоре Арапаев уехал, и все шишки подобного рода стали валиться на меня одного. Вести бытовые беседы с друзьями Тавловскому помогала жена, в прошлом учительница немецкого языка, очень милая женщина, много моложе его. Прозвище себе она выдумала сама: Клубок нервов. Мы ей сочувствовали и искренне сожалели о том, что начальником к нам назначили Тавловского, а не ее.

Память моя часто выхватывает из далекого прошлого забавные сценки с участием Тавловского.

Вот я стою у входа в горотдел МГБ ГДР и беседую с его начальником майором Хюбелем. Последний только что приехал с банкета, где вместе с нашими военными контрразведчиками обмывал арест очередного западного шпиона. Особисты прицепили к кителю майора советский гвардейский значок и сказали, что это орден Боевого Красного Знамени. Даже соответствующий документ состряпали. Кстати, этот орден действительно походил на гвардейский знак. Майор сияет от упоения славой. Я поздравляю его с высокой наградой. Из-за угла появляется Тавловский. Пальто нараспашку. На голове шапка-ушанка. Одно ухо – вниз, другое – вверх. Жует яблоко. Чавкает. Выплевывает семена. Ни дать, ни взять хулиган Мишка Квакин. Подходит к нам. Тычет пальцем в грудь Хюбеля, спрашивает:

– Wo? (где, мол, взял?)

Я за Хюбеля объясняю, кто его «наградил». Тавловский хохочет.

– Скажи ему, что его об. бали.

Майор обеспокоенно осведомляется:

– Что говорит полковник?

– Полковник говорит, что получить такую награду высокая честь, – «перевожу» я.

Тавловский тут же срывается в крик:

– Ты неправильно переводишь мои высказывания. Не знаешь немецкого языка – не берись за перевод!

Между нами вспыхивает перебранка. Хюбель испуганно пятится к своему офису и исчезает в дверях…

А вот мы с руководством окружного управления МГБ и Народной полиции, с женами сидим за огромным празднично накрытым столом. Отмечается пятидесятая годовщина Октябрьской революции. Банкет в полном разгаре, но мы ждем еще высоких гостей из окружкома СЕПГ (Социалистической единой партии Германии). Я беру со стола посудину с тертым хреном, чтобы приправить им жареное мясо.

– Не жри хрен! – кричит мне Тавловский через стол. – Его будет жрать Зиндерман!

Зиндерман был тогда первым секретарем окружкома и членом Политбюро СЕПГ. Я ставлю хрен на место. Вскоре приходит весть о том, что визит Зиндермана не состоится. Я снова тянусь к хрену.

– Не жри хрен! – опять орет Тавловский. – Теперь его будет жрать Фельфе!

Фельфе был в то время вторым секретарем. Однако он тоже под благовидным предлогом уклонился от участия в нашем празднестве: желающих пообщаться с Тавловским среди немцев было мало. Когда наш шеф узнал о таком обидном для него решении окружного партийного руководства, он подошел ко мне сзади и сказал тихим, печальным голосом:

– Жри хрен. К нам больше никто не придет…