Резидентура. Я служил вместе с Путиным

А с Борисом Яковлевичем Наливайко мы недавно конспиративно встретились на страницах сборника «Внешняя разведка», где были опубликованы его очерк и мой рассказ. До того конспиративно, что он меня не узнал: ведь я спрятался под своим литературным псевдонимом.

Тавловский очень ревниво относился к нашим деловым, а иногда и дружеским контактам с коллегами из Берлина. Ему бы, дураку, радоваться, что те, помогая нам, выполняют практически значительную часть его работы.

– Ты кому служишь, Мариусу или мне?! – грозно вопрошал он, вызвав на ковер Женю Чекмарева.

– Я служу России и Советской власти, – спокойно ответствовал Женя.

Тут Тавловский издал странный протяжный звук, похожий на вой шакала. Это была крайняя степень возмущения. Наш шеф не мог допустить даже той мысли, что в мире существует власть, способная покуситься на его прерогативы.

Читатель может спросить: а что же вы целых два года терпели художества Тавловского и ничего не докладывали своему берлинскому начальству? Да не молчали мы! В Берлине о Тавловском знали все или почти все. С ним беседовали, увещевали его, но он после этих проработок еще более озлоблялся против нас. Я с ним тоже неоднократно говорил с глазу на глаз. Все тщетно. Воевать против него было трудно не только нам, но и Берлину. На Тавловского работал ряд факторов. Во-первых, он был номенклатурой Лубянки. Отзыв его на родину означал бы, что Центром допущен грубый просчет в подборе руководящих кадров. Ну кто же станет сечь себя самого? Старшим офицерам позволялось многое такое, за что простого опера вышвырнули бы из-за границы мгновенно. Как-то один из окружных начальников сильно поддал в компании немцев и средь бела дня на глазах всего честного народа скатился с крутого бережка в славную реку Эльбу, после чего был прозван Водолазом. Его пригласили на заседание парткома в Берлин.

– Ну как же вы сподобились на такое? – укоризненно говорил партийный шеф. – Ведь на вас немецкие друзья смотрели!

– У советской разведки нет друзей! – хмуро огрызнулся Водолаз.

Эти слова были встречены взрывом хохота. Его пожурили и отпустили с миром.

Во-вторых, наша разведгруппа ходила «в маяках», а для любого начальства – главное, чтоб работа шла. Все остальное – мелочи. Стерпится – слюбится, говорили нам. Никакой заслуги Тавловского в том, что дела наши шли успешно, не было. Ему просто повезло с коллективом и с подсобным агентурным аппаратом, над созданием которого поработали предыдущие поколения галльских чекистов.

В-третьих, в России спор холопов с барином на протяжении многих сотен лет всегда решался в пользу барина, поскольку холопской солидарности противостояла солидарность барская. Так продолжалось до тех пор, пока холопы не брались за рогатины. Вот и мы в конце концов взялись за рогатины. От хамства Тавловского уже плакали наши жены и дети. В общем, он нас достал. Закоперщиком бунта пришлось стать мне как партийному секретарю. Решили провести партийное собрание с повесткой дня: «Ленинские нормы взаимоотношений между коммунистами». Восстановление ленинских норм тогда было модной темой, поэтому Тавловский ничего не заподозрил. Я отправился за поддержкой в Берлин к новому секретарю парткома Ивану Никитичу Асауленко. Последний к нашей идее пропесочить Тавловского на партсобрании отнесся вполне серьезно, я бы даже сказал одобрительно. Я пригласил его на собрание, и он пообещал к нам приехать. Присутствие Асауленко было нам на руку. Статус нашего маленького локального бунта повышался. Появился серьезный шанс начистить Тавловскому морду. Конечно, мы понимали, что от нас тоже полетят перья, но делать было нечего. События уже приняли необратимый характер. Количественное преимущество было на нашей стороне. Новому сотруднику, сменившему Арапаева, наш шеф уже успел изрядно потрепать нервы, и он присоединился к заговору. Однако качество оставалось на стороне шефа, ибо самый короткий в мире дисциплинарный устав, разработанный какими-то веселыми лейтенантами задолго до нашего появления на свет, гласит: 1) начальник всегда прав; 2) если он неправ, то в силу вступает пункт 1. Это любимая шутка и немецких военных, наверное, потому, что на немецком языке она звучит по-армейски энергично, да еще и рифмуется: «Der Chef hat immer recht. Wenn der Chef nicht recht hat, da tritt der Paragraph “eins” in Kraft».

К собранию мы готовились со всей тщательностью. Каждый разучил свою роль. Вместе написали, обсудили и приняли текст моего доклада. Все это совершалось в обстановке глубочайшей конспирации.

Только на середине моего доклада Тавловский понял, в чем дело, и заревел, как раненый медведь, однако Асауленко, оказавшийся, как впоследствии выяснилось, очень добрым и мудрым человеком, тут же его осадил. Началась сеча «зла и ужасна», которая завершилась полным разгромом нашего начальника. Протокол собрания и мой доклад Асауленко забрал с собой в Берлин. Потом оба эти документа ушли в Москву.