Рим. Прогулки по Вечному городу

В первобытные времена, и даже еще во II веке н. э. здесь поклонялись Диане, отправляя странные и варварские обряды, сохранившиеся от детства человечества. Верховный жрец богини должен был быть беглым рабом, притом убившим предыдущего жреца. Совершая убийство, он получал титул Лесного царя, но в свое время ему предстояло пасть от руки другого беглого раба. Так он и жил, с мечом в руке оберегая некое дерево в лесу. Он следил за ним день и ночь, потому что первым знаком скорого появления его убийцы считалась сломанная ветвь этого дерева. Она символизировала Золотую ветвь, сломленную Энеем перед его опасным путешествием в иной мир. Сломав ветвь, вновь прибывший приобретал право убить Лесного царя и занять его место. Вот почему по берегам озера Неми много веков бродит зловещее привидение — страж Золотой ветви, скрывающийся в тени лесов, вечно ожидающий появления своего убийцы.

Этот дикий обычай просто не мог сохраниться в дни имперского Рима, но тем не менее сохранился. Сумасшедший Калигула, решив, что Лесной царь зажился, послал молодого и сильного раба убить его. Еще более удивительно, что следы этого странного культа Дианы можно найти в Ноттингеме! Дело в том, что в конце прошлого столетия сэром Джоном Сэвилом Ламли, впоследствии лордом Сэвилом, который тогда был английским послом в Риме, были проведены раскопки на месте храма Дианы. Ноттингем, Неаполь и Копенгаген — три места, куда находки с озера Неми были занесены волей случая.

Сэр Джеймс Фрэзер когда-то сказал, что «никто из тех, кто видел эту спокойную воду в зеленой котловине, окруженной Альбанскими холмами, никогда не сможет забыть ее». В утро моего приезда озеро выглядело очень впечатляюще — зеркало воды недвижно застыло. Высокие стены бывшего кратера, окружив водоем, предохраняли его от солнца почти весь день. Во всей Италии нет более мрачного места, и две большие лодки на глади озера, с их бронзовыми украшениями, должно быть, являлись разительным контрастом угрюмым берегам, к которым они приставали.

У озера есть музей, куда галеры отправили после того, как подняли со дна из ила, и я отправился туда, полный ожиданий, помня тогдашние фотографии в «Лондонских иллюстрированных новостях». На снимках были огромные скелеты галер, один из них — двести сорок футов длиной, с мачтой высотой в семьдесят девять футов. Войдя в музей, я увидел там хаос и разруху. Стены и крыша хранили следы пожара, и смотреть было не на что, кроме как на кучи искривленных балок. Галеры сгорели дотла. Смотритель сказал мне, что в 1944 году, когда немцы отступали, майор, начальник подразделения, стоявшего в Неми, сжег галеры перед уходом. Это был акт ненависти. Разве что Аттила мог бы понять удовлетворение, испытанное военным, когда, обернувшись, он увидел дым, поднимающийся от уникальных экспонатов, единственных в своем роде. Удалось спасти только несколько позолоченных медных блюд, несколько бронзовых гвоздей и якорь.

Странно, но четыре картины, маленькие акварели и наброски озера, пережили разруху: одна картина Эдварда Лира, вторая — Тернера, третья — лейтенанта Миддлтона, и четвертая — Коро. Они висят на стене среди всего этого запустения и пробуждают воспоминания о веке более цивилизованном, чем наш.

2

Когда я вернулся в Кастель Гандольфо, мажордом папы провел меня через комнаты, окна которых выходили на голубой овал озера. Мы вошли в коридор, где ожидали пятеро людей, и здесь он оставил меня. Одного взгляда на собравшихся было достаточно, чтобы понять, что эти люди, как и я, были удостоены личной аудиенции. Глядя на дверь в конце коридора, мы все робко перешептывались, точно нашкодившие школьники у входа в кабинет директора.

Там был темнокожий молодой человек в чем-то похожем на ночную рубашку, араб-христианин, чьи карманы оттягивало множество четок и других предметов, которые он принес, чтобы его святейшество благословил их. Еще была белокурая жена некоего американского мужа, и я подумал, что никогда более она не будет столь очаровательна как в этот вечер, в черной кружевной мантилье и длинном черном платье. Еще своей очереди ожидали двое престарелых французов.

Дверь в кабинет папы в конце коридора открылась, и мы все выжидательно повернулись в ту сторону. И вышел… нет, не папа, а прелат в пурпурном одеянии, который выстроил нас по сторонам коридора в нескольких шагах друг от друга, и сообщил, что папа, проходя, скажет несколько слов каждому из нас. Полагается, добавил он, опуститься на одно колено и поцеловать перстень папы. Оставив нас в приятном волнении, он удалился, и в течение двадцати минут мы могли предаваться своим мыслям.