Родственные души в Сеуле

– Думаю, четырех будет достаточно, – усмехается он. Его лицо сосредоточено, и я понимаю, что дело серьезное. Найти лучший калифорнийский буррито в Сан-Диего – не шутка. Но все равно…

Я поджимаю губы и сгибаюсь, стараясь не рассмеяться.

– Что? Тут не над чем смеяться.

Я поднимаю руки вверх:

– Нет, нет, я согласна. В этих краях с калифорнийским буррито не шутят.

Он смотрит на свой телефон, слегка улыбаясь:

– Это просто то, о чем я давно мечтал. Ну, типа картофель фри… в буррито.

Я даже не могу винить его за столь трепетное отношение к простому буррито.

– Я знаю. Это гениально. Итак, по каким критериям ты собираешься судить? – спрашиваю я.

Джейкоб кивает и поворачивается ко мне. На его лице ни тени улыбки:

– Я провел небольшое исследование, читал обзоры, смотрел видео на YouTube. И решил, что в идеальном калифорнийском буррито соотношение карне асада и картофеля фри примерно два к одному. Он должен быть толстым, но не слишком набитым. В нем не должно быть слишком много сметаны, а картошка внутри должна быть хрустящей, не сырой, но еще мягкой внутри. Дополнительные баллы, если гуакамоле свежий и вкусный.

Я одобрительно киваю. Я не позволяю себе думать о том, как он проводил время, изучая все это на другом конце света, ни разу не съев ни одного в детстве.

– Неплохо. Я знаю, с чего нам следует начать.

Девственник по части калифорнийских буррито. Я представляю, как он впервые его откусит и как удивится, съев то, что находится внутри. Внезапно меня осенило: ребенком Джейкоб так и не попробовал калифорнийский буррито, потому что ему было строго-настрого запрещено перекусывать вне дома. Риск перекрестной аллергии был слишком велик. Но… как он может делать это сейчас? Я возвращаю ему телефон и беру свой с приборной панели.

– Дай-ка я кое-что проверю, прежде чем мы тронемся. – Я быстро задаю поиск в Google и поднимаю вверх кулак, когда нахожу то, что ищу.

– Э-э… интересно, нужно ли мне знать, что ты ищешь? Ты придумала, как лучше меня отравить?

Он дразнит меня, но, как ни странно, это обидно. Когда мы были детьми, ЭпиПен Джейкоба всегда был при нем, что бы мы ни делали и куда бы ни ходили. Я все время беспокоилась о нем. Мне было так жаль, что ему приходилось от многого отказываться.

Например, орехи для него яд. И я даже не хочу шутить на предмет того, что они с ним сделают.

Его нежное прикосновение к моей руке пугает меня.

– Эй, я просто дурачусь, ясно? Не волнуйся обо мне. Я живу с этим дерьмом всю жизнь. И… – он пожимает плечами, – уже становится немного лучше.

Что он имеет в виду, говоря, что становится лучше? Проведено уже довольно много клинических испытаний, как бороться даже с самыми чувствительными аллергическими реакциями, увлекательных исследований, в которых ученые рассматривали их почти как вирусы. Я многое узнаю об этом, когда прохожу стажировку у иммунолога.

Я вопросительно поднимаю бровь.

– В общем, моя компания использовала свои связи и пробила мне участие в экспериментальной программе лечения аллергиков. И за год я, хоть и не совсем излечился, но теперь намного меньше подвержен приступам. Видимо, у меня выработалась некоторая переносимость орехов или типа того. Видишь? – говорит он, похлопывая себя по карманам. – Сегодня я без ЭпиПена. Подумал, что он мне не понадобится.

Я резко поднимаю голову и смотрю на него с удивлением.

– Реально? – Я протягиваю руку и в шутку похлопываю его по груди, ища ЭпиПен, спрятанный где-то под рубашкой без карманов. Он извивается, пытаясь уклониться. Джейкоб страшно боится щекотки. Когда он начинает пронзительно визжать, умоляя меня остановиться, я откидываюсь на водительское сиденье и держусь за живот, пытаясь отдышаться от смеха.

– Это же прекрасно. – Мы оба улыбаемся, щекоточный кайф понемногу нас отпускает. – Наверное, для тебя это большое облегчение. Переломный момент, – говорю я. И говорю вполне серьезно. Я никогда не хотела, чтобы из-за своей аллергии Джейкоб чувствовал себя неполноценным. Я не признаюсь ему, что моя цель – поступить в медицинский институт и самой стать иммунологом. Сейчас это было бы слишком глупо.

– А еще у меня выработалась привычка спрашивать о рисках везде, где мне приходится есть. И я знаю, – он делает паузу, – с уверенностью в восемьдесят девять процентов, что ты не будешь пытаться меня отравить. – Улыбка у него добрая, и мое сердце, которое бешено билось, о чем я даже не догадывалась, начинает успокаиваться.

– Честно говоря, это очень высокий процент, – говорю я с каменным лицом. – Не стоит настолько мне доверять. Но сейчас я действительно хотела убедиться, что в мексиканском ресторане не будет орехов. Они подтвердили это на своем сайте. – Я кривлю рот. – Сегодня ты не умрешь, по крайней мере, не от моих рук.

– Шутить о смерти жестоко, – говорит он. – Кстати, о смерти, как дела в лагере спасателей? Есть шанс, что ты не сможешь спасти Нейта Андерсона от трагического утопления?

– Черт, это мерзко, – бросаю я.

– Он этого не заслуживает? – спрашивает Джейкоб. Я начинаю задаваться вопросом, не шутит ли он.

– Я удивлена, что ты вообще помнишь Нейта Андерсона.