Родственные души в Сеуле

Я немного ненавижу себя, но позже он будет меня благодарить. Я смотрю на его грустное щенячье лицо. Ну ладно, еще несколько минут не повредят, правда?

Следующая волна вот-вот накатит, я надеваю ему на голову его бейсболку. Выскальзываю из его рук и ныряю под волну.

Я кричу, когда он вытаскивает меня из воды, поднимает и швыряет через новую волну. Его смех тонет в шуме волны. Когда я поднимаюсь на поверхность, Джейкоб тоже появляется из-под воды уже без бейсболки и откидывает волосы набок.

– Твоя бейсболка! – Я оглядываюсь по сторанам, может, она плавает где-то рядом. Делаю глубокий вдох, собираясь еще раз нырнуть в теплую соленую воды в поисках бейсболки. Конечно, это тщетная попытка, но я должна попробовать.

Джейкоб запрокидывает голову и смеется. Этот богатый, животворящий звук останавливает меня от задуманного. Его лицо беспечно и залито чистой радостью. Возможно, это самое красивое из всего, что я видела.

– Это потрясающе, – говорит он. Наблюдая за Джейкобом, я понимаю, как здорово иметь возможность проживать все это: пляж, лето в Сан-Диего. Еще секунду я позволяю себе любоваться его улыбкой. Я скучала по нашей дружбе. Я должна признаться себе, что, проводя время с ним, я хочу ее вернуть.

Мы прыгаем еще через несколько волн и, наконец, плывем и возвращаемся на другой волне на берег.

Я расстилаю наши пляжные полотенца рядом друг с другом, плюхаюсь на живот, кладу щеку на скрещенные руки и смотрю на Джейкоба. Джейкоб растягивается на спине, капли воды стекают по его лицу, груди, ногам. Он медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, и наши взгляды встречаются. Я удерживаю его взгляд.

Я чувствую, как растет стеснение в груди, я сглатываю комок в горле. Зрачки Джейкоба расширяются, когда он в упор смотрит на меня.

– Я был искренен, когда говорил это, Ханна. Прости меня. Мне жаль, что я уехал. Мне жаль, что я не сдержал своих обещаний, – говорит он. У него хриплый голос, а сердце открыто нараспашку. Его слова поражают меня: он чувствует мою боль, но за болью приходит и исцеление.

Я упираюсь лбом в руки, окружая свою голову подобием кокона, гляжу вниз на песок. Я готова признаться.

– Ты прав. Я сменила адрес электронной почты и заблокировала твой номер в своем телефоне. Я даже не позволила маме передать мне ее телефон, когда позвонила твоя мама и я знала, что ты на линии. После того как ты сказал, что не вернешься, я была вне себя от злости. Мне было так больно. И я просто выкинула тебя из своей головы, из своей жизни. И своего сердца.

Тишина.

Джейкоб делает глубокий вдох.

– Да, я подумал, что ты играешь в Ханну. Ну знаешь, затаила такую сильную обиду, что оборвала всякое общение. Я просто не думал, что ты продержишься три года. – Он усмехается, но это скорее выражение грусти и сожаления о потерянной дружбе.

– Я не помню, чтобы получала от тебя какие-либо сообщения даже через несколько первых месяцев. Ты довольно легко сдался, – говорю я. И снова меня охватывает горечь.

– Мы были юны. Да, я был достаточно взрослым, чтобы понимать, что ты была моим лучшим другом и самым важным человеком. Достаточно взрослым, чтобы беспокоиться о том, что эта новость причинит тебе боль. Достаточно взрослым, чтобы ненавидеть происходящее, но все равно сделал выбор. Но я был недостаточно взрослым, чтобы справиться с тем, чем мне грозила потеря лучшего друга.

Он прав. Мы были просто детьми. Я грустно вздохнула.

– Моя очередь извиняться, Джейкоб. – Я приподнимаюсь на полотенце и смотрю на него, туго скрестив ноги. Ловлю его взгляд, направленный на переплетение моих ног. Он снова находит взглядом мои глаза. Я поеживаюсь.

– В те первые дни я плакала сильнее, чем за всю свою жизнь, – признаюсь я.

– Сильнее, чем когда спускалась с холма на BMX байке Джимми Шена и поняла, что у него нет тормозов? – спрашивает Джейкоб.

– У того куста были шипы, Джейкоб! Посадка была вовсе не мягкой, как ты уверял. Слова «мягкая посадка» до сих пор вызывают у меня ощущение травмы, – говорю я. – И перестань делать эти джейкобовы штучки.

– Какие штучки?

– Спасать меня. Спасать меня от моих чувств и необходимости говорить или делать то, что неудобно. Ты всегда меня спасал, – напоминаю я.

– Нет, нет, нет, насколько я помню, это ты всегда спасала меня от того, чтобы мне не надрали задницу, – усмехается он в ответ.

Я смотрю на песок, пытаясь скрыть улыбку. От возвращения к такому естественному общению с Джейкобом у меня начинают залечиваться раны, которым я не давала зажить годами.

– Как бы то ни было, – протягиваю я, – через неделю я запретила себе плакать. Затем я прокляла тебя и нашу дружбу. Заблокировала тебя и больше никогда не плакала. Королева драмы, да? – Я украдкой смотрю на выражение его лица.

Оно нежное, задумчивое.

Джейкоб перекатывается на бок, приподнимаясь, чтобы опереться на локоть. Это движение соблазняет меня снова взглянуть на его плечи и грудь. Бледная кожа над хорошо очерченными мышцами определенно порозовела. Я должна хорошенько все рассмотреть, чтобы убедиться.

– Погоди, ты не плакала три года?

Я качаю головой, капли воды падают на мои скрещенные ноги: