Романтики, реформаторы, реакционеры. Русская консервативная мысль и политика в царствование Александра I

Рунич не разделял преданности Попова Библейскому обществу и был подавлен политиканством, которое ему пришлось наблюдать в качестве главы московского отделения. Его убеждения расходились со взглядами его друга. Он встревожил Попова, заявив, что современные религиозные труды важнее для спасения, чем Библия; Попов с Козодавлевым упрекали его за речь на собрании московского отделения Российского библейского общества, в которой он недостаточно ясно дал понять, что целью общества является распространение Библии без каких-либо комментариев. Когда Попов присылал Руничу иностранные религиозные трактаты, тот их сразу переводил и организовывал их публикацию. Попов опасался, что трактаты примут за сочинения Библейского общества, и предупреждал его, что противники Российского библейского общества и так называли их «Мартинистами и тому подобными»[400]. Он также в принципе возражал против самоуверенности в религиозных вопросах: «Почему знаем мы, кто из верных последователей учения Христова лучше другого мыслит?»[401] Попов придерживался мнения, что вся религиозная истина заключена в одной только Библии, а Рунич как человек, близкий к «мартинизму», придавал большее значение трудам современников. Его библиотека насчитывала не менее семнадцати томов сочинений различных мистиков, а также такие издания, как «Таинство креста», «Ключ к таинствам натуры», «Герметическая Полярная звезда», «Краткая история франкмасонства» и журнал Лабзина «Сионский вестник»[402]. Рунича и Попова объединяло то, что их религиозные убеждения отличались от принятых православной церковью, которая исторически сформировала христианство в России. При общей социально-политической направленности их консерватизма вдохновение их находило выражение прежде всего в религиозных взглядах, бросавших решительный вызов столетиям русской традиции.

В отличие от других, для Рунича вера не означала освобождения от страдания. Попов был полностью предан Библейскому обществу, деятельность которого он считал ключом к счастью человечества. Александр и Роксандра Стурдзы, отличавшиеся, по сравнению с Поповым, большей человечностью, более глубоким образованием и более развитым интеллектом, видели зачатки лучшего будущего в добродетели русского народа, в истине православия и «пробужденного» религиозного сознания, а также в божественной миссии Александра I. Рунич, напротив, смотрел на мир с безысходностью закоренелого пессимиста. «Человек родится злым, – мрачно констатировал он. – Любовь к человечеству не более, как великолепное платье, расшитое золотом и серебром, но прикрывающее скелет, изъеденный червями» [Рунич 1901, 3: 611]. Он чувствовал (вместе со Стурдзами, Глинкой и Шишковым), что в 1812 году Россия понесла наказание за грехи, и рассматривал побег Наполеона с Эльбы как еще одно предупреждение [Дмитрий Павлович Рунич 1898: 392][403]. Также как Глинка, Стурдзы, Шишков и другие протославянофилы, он скептически относился к высшим классам общества. Но, в отличие от других, он также обличал «крайнюю безнравственность наших простолюдинов»[404]. Примитивность крестьянских масс была темой, к которой он возвращался снова и снова в своих мемуарах. Русский крестьянин «живет только для удовлетворения своих физических потребностей и для того, чтобы пользоваться свободою, которую он ищет в растительной жизни» [Рунич 1901, 3: 611]. Это презрительное отношение, сложившееся, возможно, под впечатлением Пугачевского восстания, в подавлении которого участвовал его отец, определило и его взгляды на «народную войну» 1812 года. Крестьяне, считал Рунич, – прирожденные ксенофобы, и, когда французы покушались на их собственность, они мстили с варварской жестокостью. «Патриотизм был тут ни при чем» [Рунич 1901, 3: 614]. Наполеона сразило Провидение, не природа и не люди[405]. Однако неразвитость России составляла и ее силу, потому что необъятные просторы, невежество народа и этническая разобщенность веками задерживали революцию. В отличие от Глинки и Шишкова, он считал старую Русь «варварской». Петр I оставил Россию «страною не цивилизованной на европейский лад, но дикой; но это была страна девственная, которую ее правители могли направить в ту или другую сторону» [Рунич 1901, 5: 388]. Однако монархия подорвала религиозные основы, и весь народ претерпел нравственный упадок. Русские, заключал Рунич, никак не готовы к самоуправлению, потому что крестьяне слишком невежественны, европеизированное дворянство развращено и политически ненадежно, и в целом «русский народ еще не вышел из детства. С ним еще нельзя говорить о свободе» [Рунич 1901,3:626].