Романтики, реформаторы, реакционеры. Русская консервативная мысль и политика в царствование Александра I

Ростопчин предупреждал, даже после поражения Франции, об опасности «слишком сильного впечатления от прошлых успехов» Наполеона, которое «поддерживается энтузиастами, т. е. иллюминатами, мартинистами и раскольниками» [Переписка императора 1893: 208][407]. Библейское общество представлялось ему одной из таких организаций, и он писал министру полиции: «В сем заведении я пользы никакой не предвижу», поясняя, что обеспеченные люди уже имеют Библию, а неграмотным она бесполезна [Дубровин 1882: 498–499][408]. Рунич обратил на себя его внимание, потому что возглавлял московскую ветвь Российского библейского общества, а может быть, и потому, что любой почт-директор, не находящийся у него под каблуком, казался генерал-губернатору потенциальной угрозой. Той осенью Ростопчин писал царю, что в Москве есть «недоброжелатели правительства, люди во всем сомневающиеся», к которым он причислил и Рунича. «Они охотно выслушивают всякие нелепости, прибавляют к ним свои измышления и приплетают свои собственные сомнения к глупым россказням других». Одному из них Ростопчин «намылил голову», а Рунич, по его словам, был при этом «встревожен несколько за себя» [Переписка императора 1893: 200][409]. Когда в сентябре 1813 года Рунич получил разрешение на публикацию перевода религиозного сочинения, выпущенного Лондонским обществом по распространению религиозной литературы, Ростопчин отреагировал в марте следующего года, приказав конфисковать все непроданные экземпляры, чем он вновь нарушил закон, поскольку цензура относилась к компетенции Министерства народного просвещения. Он утверждал, что книга противоречит догмату православия, касающемуся таинства крещения, и вызвала опасные волнения среди старообрядцев. Учитывая, что Рунич и его отец проявляли к ним симпатию, связь Рунича со старообрядцами не казалась невероятной[410].

Действия Ростопчина вызвали бурю протеста, обнаружившую как силу Библейского общества, так и пределы его возможностей. Рунич обратился к Голицыну, своему начальнику по Российскому библейскому обществу, а попечитель Московского учебного округа (главный цензор), фанатичный розенкрейцер, подал жалобу своему начальнику – министру народного просвещения. Митрополит московский информировал Голицына (как обер-прокурора Святейшего Синода), что находит содержание книги Рунича соответствующим учению церкви. Возглавлял список официальных лиц, защищавших Рунича, влиятельный Козодавлев, который также встал на сторону своего сотрудника [Мельгунов, Сидоров 1914–1915,2: 155–158, 202][411]. Однако Голицын, хотя и подтвердивший Руничу, что трактат не вызывает возражений со стороны церкви, не стал делать на этом упор, излагая дело императору. Вместо этого, солидаризируясь с предостерегавшими Рунича Козодавлевым и Поповым, он подчеркнул, что Российское библейское общество никоим образом не связано с Лондонским обществом по распространению религиозной литературы (Ростопчин пытался их связать) и публикует только священные книги[412]. Очевидно, Голицын опасался влияния консервативных православных кругов и надеялся уберечь Российское библейское общество от их нападок. Рассмотрение дела затянулось, так как Александр находился в Европе и занимался вопросами внешней политики. В сентябре 1814 года Ростопчин был снят с должности, и Рунич мог радоваться тому, что наконец «страх ссылок, кнутов и виселиц исчез!»[413] Через несколько недель запрет на его книгу также был снят.

Активное воздействие «Пробуждения» на русских людей объяснялись отчасти культурными веяниями, внесенными в литературу сентименталистами и проникшими также в среду молодых аристократов, которые считали эмоциональную утонченность признаком элитной культуры и находили удовлетворение в поэзии и культивировании высоких чувств, а не в службе[414]. Это было характерно и для многих религиозных консерваторов. В переписке Александра I с его сестрой Екатериной, Роксандры Стурдзы с братом и Юнг-Штиллингом, Рунича с Поповым используется до странности интимный, почти любовный язык. Неудивительно, что эта черта отсутствует в письмах Шишкова и Ростопчина – людей предыдущего поколения, которым сентиментализм был чужд.