Романтики, реформаторы, реакционеры. Русская консервативная мысль и политика в царствование Александра I

До недавнего времени существовало шаблонное представление о том, что после 1815 года Александр I целенаправленно противостоял любым изменениям за границей и попыткам реформ в России и что проявления его религиозности были либо тактикой политического манипулирования, либо свидетельством неуравновешенного характера. В связи с этим на консерваторов смотрели как на льстивых царедворцев, если не закоренелых мракобесов, и не случайно многие историки считали, что изучения скорее заслуживают Аракчеев, Магницкий и Крюденер, чем люди более высокого интеллекта и более просвещенные[415].

На самом деле период 1815–1825 годов начинался как время экспериментирования, когда император и его советники стремились подавить силы революции, не прибегая к бесплодной политике насилия. В этой обстановке религия не была ни фиговым листком для реакции, ни теорией пассивно-созерцательного отношения к жизни, – напротив, она часто служила направляющей силой для реформистской активности. Это был удивительный момент в истории русской консервативной мысли и политики, потому что имперское правительство делало то, о чем Шишков и другие могли только мечтать: оно использовало государственную мощь, чтобы формировать сознание как русских, так и европейцев[416]. В конце концов эти усилия ни к чему не привели – из-за их внутренних противоречий, несовместимости с ключевыми государственными интересами и нехватки движущих сил, представленных только императором и отдельными должностными лицами и интеллектуалами – и это вызвало ту самую реакцию доминирования государственников, которой старались избежать.

В предыдущей главе в основном описывалось, как эти религиозные взгляды формировались и как они проникали в среду российской элиты благодаря взаимному влиянию идей и событий в России и Европе. В данной главе будет рассмотрена программа российской внешней и внутренней политики, предложенная А. Стурдзой – одним из наиболее интересных и наименее известных советников Александра I – и другими, исходя из этих идей, а также в ней пойдет речь о политических разногласиях, возникших по поводу этой программы между различными группами российских консерваторов.

Социально-политические взгляды Стурдзы легче всего понять в контексте общего воздействия Просвещения на Россию. Как утверждал Марк Раев, около 1800 года немецкое Просвещение в гораздо большей степени, чем французское или английское, влияло на русскую культуру, и несколько важных импульсов развитию российской мысли дал немецкий пиетизм. Это выражалось в пропаганде активного, индивидуального, интроспективного подхода к религии (по контрасту с деизмом и скептицизмом многих французских просветителей). Внимание при этом обращалось в первую очередь на этику и на человека в его социальном контексте, а не на освобождение личности, как это часто имело место в Англии или во Франции; подчеркивалась важность нравственного, христианского воспитания, ориентированного не столько на эмансипацию индивидуума, сколько на нужды общества; реализовать же эту программу должно было государство [Raeff 1967: 546–548]. Все эти идеи были близки А. Стурдзе, чья внешнеполитическая деятельность (как и деятельность Голицына, Магницкого, самого Стурдзы и других в области религии и образования) демонстрирует желание императора строить свою политику после 1814 года на основе религиозных убеждений. Выражением этой стратегии в сфере международных отношений стал проект Священного союза, главным идеологом которого являлся Стурдза. Обладая глубоким и острым аналитическим умом, он исходил в своих рассуждениях из общих положений и мог, основываясь на идеях Священного союза, предложить монарху интерпретацию тех или иных ситуаций и решение возникающих проблем. Александр I любил окружать себя советниками разных идейных направлений, в том числе и в делах, касающихся внешней политики. Самыми значительными фигурами в этой области были после 1814 года К. В. Нессельроде, поддерживавший Меттерниха и французскую Реставрацию, и Каподистрия, симпатизировавший либеральным устремлениям [Grimsted 1969: 226]. Таким образом, император мог слышать разнообразные мнения и всегда обладал по вопросам текущей политики набором альтернативных решений.