Романтики, реформаторы, реакционеры. Русская консервативная мысль и политика в царствование Александра I

В начале царствования Александра I Карамзин относился к событиям в Европе примерно так же, как и его друг Ростопчин. Оба хвалили Наполеона за то, что он восстановил стабильность в стране; в его успехе Карамзин видел подтверждение своей веры в добродетель самодержавия. В основе его взглядов на международную политику и его поддержки абсолютистской власти лежали прагматические соображения. Он соглашался с Ростопчиным, что вооруженная интервенция в страны Европы противоречит государственным интересам России, а когда в 1803 году разразилась война между Францией и Великобританией, Карамзин не стал высказываться в пользу какой-либо из сторон [Cross 1964]. Но его не привлекали грандиозные макиавеллиевские планы Ростопчина по перекраиванию европейской карты. По складу характера он был осторожным изоляционистом, испытывал отвращение к войне и полагал, что Россия соблюдет свои интересы и при этом сохранит достоинство, если не будет вмешиваться в европейские конфликты. Он критически относился к воинственным выпадам Павла I, выступал за компромисс с Наполеоном, а в 1805–1806 годах осуждал Александра за то, что тот втянул Россию в войну, которая мало что могла ей принести даже в случае победы. Когда же в 1807 году Россия неожиданно заключила союзный договор с Францией, Карамзин был в тревоге, так как это угрожало безопасности России и могло подорвать доверие к ней европейских государств, противостоящих Наполеону. Тем не менее вплоть до 1812 года он поддерживал политику примирения с Францией [Mitter 1955: 230–234; Cross 1971: 210–215; Black 1970].

Подобно Ростопчину (но не Шишкову), Карамзин считал, что Россия принадлежит к европейской цивилизации[208]. Если адмирал выдвигал всесторонне обоснованную концепцию русской культуры, по существу изоляционистскую и обращенную в далекое прошлое, то Карамзин отталкивался от происходившего в постпетровской России синтеза с Западом. Шишков считал, что современное ему образование подрывает нравственные и политические основы существования России, Карамзин же рассматривал просвещение как прогресс. Оба они были противниками Французской революции и реформ Александра I, но Карамзин, в отличие от Шишкова, не выдвигал в качестве идеала застывших в неподвижности форм прошлых эпох. Он говорил одному из друзей: «Я враг революций, но мирные эволюции необходимы. Они всего возможнее в правлении монархическом»[209]. Шишков отрицал возможность прогресса – Карамзин верил в него. Он считал, что Россия в современном состоянии превосходит старую Русь и что в основе ее национальной идентичности лежит не образ жизни предков, а вечный принцип монархического правления. Иначе говоря, если для Шишкова главным были люди и их культура, то для Карамзина – государство. Карамзин ощущал историю как динамический процесс, Шишков же различал только статическое равновесие и его нарушение. На этом основании М. Альтшуллер делает вывод, что «Шишков по всей сумме своих идей – славянофил, а Карамзин, несмотря на оппозицию поспешным преобразовательным планам царя, – западник» [Альтшуллер 1984: 45]. Однако с возрастом взгляды Карамзина становились все более консервативными, он проявлял все больший интерес к неповторимому национальному наследию России. После того как Александр назвал его в 1803 году официальным историографом России, одобрение Петровских реформ уступило у Карамзина место признанию ценности достижений Московской Руси и сопротивлению дальнейшей вестернизации.

Несмотря на существенную разницу в мировоззрении, Шишков и Карамзин часто сходились во мнении по тем или иным конкретным вопросам. Оба восхищались Екатериной II и не признавали ее наследников. Оба любили теоретизировать, но, будучи порождены культурой XVIII века, в целом аполитичной, чувствовали себя не в своей тарелке в более политизированной атмосфере 1790-х годов. В вопросы о преимуществах разных типов правления они не вдавались и считали, что чрезмерное внимание к ним – это в лучшем случае отвлечение от правильного управления государством, а в худшем – уловки с целью нанести государству вред. В своем понимании сущности государства и общества оба они опирались на традицию ведения государственных дел через личные отношения (хотя интерес, который Карамзин проявлял к кодификации законов, говорил о том, что его позиция была более сложной, чем у Шишкова). И тот и другой рассматривали самодержавие и крепостное право как нечто само собой разумеющееся, лежащее в основе общественного порядка и не терпящее никаких поправок, кроме добровольного самоограничения по религиозным или этическим соображениям. Их взгляды на международную политику тоже в общих чертах совпадали. Они осуждали опрометчивость Александра, ввязавшегося в 1805 году в войну и согласившегося на унизительные условия Тильзитского договора в 1807-м. Правда, войну 1812 года Шишков встретил с большим энтузиазмом, чем Карамзин.