Романтики, реформаторы, реакционеры. Русская консервативная мысль и политика в царствование Александра I

Взгляд Ростопчина на стратегическую обстановку поначалу был двойственным. Временами он проявлял твердую уверенность и писал Александру: «Ваша империя имеет двух могущественных защитников в ее обширности и климате. <…> Император России всегда будет грозен в Москве, страшен в Казани и непобедим в Тобольске» [Переписка императора 1893:179]. Ростопчин также оптимистично утверждал, что массы, не испорченные иностранными влияниями, поднимутся против захватчиков. Московское население, по его словам, ненавидит французов, и он вынужден защищать живущих здесь ни в чем не повинных иностранцев от ярости толпы. Иначе говоря, заключал он, вражеская пропаганда свободы не находит отклика у русских. Однако ситуация на фронте вызывала у него беспокойство. Хотя он сознавал, что полезно завлечь врага в глубь российских просторов, постоянное отступление русских тревожило его, и он непрестанно молил императора не уступать больше территории. Особенно страшила его возможность падения Москвы, так как эта потеря, по его мнению, была бы убийственным ударом для духа русских [Переписка императора 1893: 177][288]. Его беспокоило, что империя политически нестабильна и может рухнуть при отсутствии хороших вестей с фронта. Он сомневался в самоотверженности и патриотизме дворянства. С другой стороны, он боялся восстания народных масс или заговора «мартинистов», так что его администрация старалась предотвратить их, сочетая демагогию с репрессивными мерами. Эта озабоченность повлекла за собой два самых (печально) известных эпизода времен губернаторства Ростопчина: его пропагандистскую кампанию и дело Ключарева-Верещагина. Оба эпизода не раз привлекали внимание исследователей, но к ним стоит вернуться, чтобы лучше понять политическую позицию Ростопчина и стиль его правления.

Пропаганда Ростопчина в 1812 году основывалась, как и прежде, на двух посылках: невежественные и непредсказуемые массы нуждаются в строгом надзоре и он лично идеально для этого подходит, потому что интуитивно их понимает и может (в прямом и переносном смысле) выражаться на их языке. В 1812 году он появлялся на публике в самых разных местах и так часто, как только мог, предоставляя всем желающим возможность увидеть его. Позже он хвастливо вспоминал: «Два утра были для меня достаточны для того, чтобы пустить пыль в глаза и убедить большинство московских обывателей в том, что я неутомим и что меня видят повсюду» [Ростопчин 1889: 656]. Не уставая изумляться тому, что народ «всегда склонен выкинуть какую-нибудь глупость, когда соберется толпою» [Ростопчин 1889: 709], он любил использовать эту особенность в своих целях. Впоследствии он рассказывал, что по утрам, когда он получал курьерскую почту из армии, у его резиденции «сходились лица всех возрастов и чинов, все люди праздные и привлекаемые любопытством узнать что-либо положительное» о ходе войны. Толпа старалась понять смысл этих сообщений по выражению, появлявшемуся на его лице во время чтения новостей, поэтому он принимал радостный вид, даже если они были плохими (как обычно и случалось тем летом). Зрители понятия не имели, вспоминал он с удовлетворением, что он «был очень силен по части пантомимы и в молодости своей отличался актерским искусством» [Ростопчин 1889: 685].

Рис. 6. Пропагандистский листок, выпущенный Ростопчиным в Москве в 1812 году. Текст гласит: «Московский мещанин бывши в ратниках Карнюшка Чихирин выпив лишний крючок на тычке услышал что будто Бонапарт хочет итти в Москву, рассердился и разругав скверными словами всех французов, вышед из питейного дому, заговорил под орлом так…». [ОВИРО 1911–1912, 4: 83]

Что касается самой Москвы, то Ростопчин боялся массовой паники при приближении французов. Чтобы рассеять страхи населения, он регулярно выпускал бюллетени, печатавшиеся в «Московских ведомостях», и расклеивал их по городу. Бюллетени были двух видов: одни более или менее точно воспроизводили официальные военные сводки или обращения императора, другие, написанные генерал-губернатором в его характерном нелитературном стиле, побуждали народ ненавидеть и презирать французов[289]. В одной из этих ростопчинских афиш фигурировал вымышленный мещанин Карнюшка Чихирин, выходивший из кабака после нескольких принятых стаканов и поносивший французов[290]. (Имя персонажа происходит от слова чихирь [крепкое красное вино] и означает «пьяница»). Большая часть текста представляет собой поток его сознания, наполнена просторечными выражениями, отражает написание на слух и лишена пунктуации. Карнюшка насмехается над Наполеоном: «Салдаты та твои карлеки да щеголки» – и напоминает о плачевной судьбе захватчиков прошлых времен – шведов, поляков и татар: «Посю пору круг Москвы курганы как грибы, а под грибами та их кости ну и твоей силе быть в могиле» [Картавов 1904: 13][291].

В другой афише Ростопчин напоминает москвичам об их могущественных покровителях: