Роса на траве. Слово у Чехова

Ей приснились две большие черные собаки с клочьями прошлогодней шерсти на бедрах и на боках; они из большой лохани с жадностью ели помои, от которых шел белый пар и очень вкусный запах; изредка они оглядывались на Тетку, скалили зубы и ворчали: «А тебе мы не дадим!» Но из дому выбежал мужик в шубе и прогнал их кнутом; тогда Тетка подошла к лохани и стала кушать, но как только мужик ушел за ворота, обе черные собаки с ревом бросились на нее, и вдруг опять раздался пронзительный крик (6: 441).

В отличие от первого, этот сон, при всем жизнеподобии, символичен: за «черными собаками» угадывается присутствие смерти. Однако вот как близость смерти переживается в той же главе Каштанкой наяву: «Тетке было страшно. Гусь не кричал, но ей опять стало чудиться, что в потемках стоит кто-то чужой. Страшнее всего было то, что этого чужого нельзя было укусить, так как он был невидим и не имел формы» (6: 442). Легко ли без соответствующей маркировки определить, какой из этих фрагментов принадлежит сфере сна, а какой – реальности?

Снова непосредственный сон – теперь из «Степи»: «Тит на тонких ножках подошел к постели и замахал руками, потом вырос до потолка и обратился в мельницу. О. Христофор, не такой, каким он сидел в бричке, а в полном облачении и с кропилом в руке, прошелся вокруг мельницы, покропил ее святой водой, и она перестала махать» (7: 90). А за несколько страниц до этого – реальность:

Глаза опять нечаянно открылись, и Егорушка увидел новую опасность: за возом шли три громадных великана с длинными пиками. Молния блеснула на остриях их пик и очень явственно осветила их фигуры. То были люди громадных размеров, с закрытыми лицами, поникшими головами и с тяжелою поступью. Они казались печальными и унылыми, погруженными в раздумье. Быть может, шли они за обозом не для того, чтобы причинить вред, но все-таки в их близости было что-то ужасное (7: 87).

Еще один пример – из «Попрыгуньи»:

Время тянулось ужасно долго. Ольга Ивановна лежала одетая в неубранной с утра постели и дремала. Ей чудилось, что вся квартира от полу до потолка занята громадным куском железа и что стоит только вынести вон железо, как всем станет весело и легко (8: 29).

Сон героини (заметим при этом, что она не спит, а только дремлет, и «кусок железа» ей не снится, а «чудится»), переходя границу жизнеподобия, все же не переступает границ реальности, какой она предстает – через восприятие Ольги Ивановны – в той же главе наяву: «Стены, потолок, лампа и ковер на полу замигали ей насмешливо, как бы желая сказать: “Прозевала! прозевала!”» (8: 30). Вполне сновидческим выглядит и описание в одной из предыдущих глав: «И казалось, что роскошные зеленые ковры на берегах, алмазные отражения лучей, прозрачную синюю даль и все щегольское и парадное природа сняла теперь с Волги и уложила в сундуки до будущей весны, и вороны летали около Волги и дразнили ее: “Голая! голая!”» (8: 17). Сам же образ «громадного куска железа» может быть сопоставлен со «страшным громадным белым медведем» как воплощением безжалостной внешней силы – образом, который в сознании героини из «Анны на шее» (1895) (и уже не во сне, а наяву) надвигается на «слабых и виноватых» (9: 166–167).

Итак, если сны у Чехова обычно не выделяются по тону и духу из общего фона действительности, то действительность в восприятии героев настойчиво наделяется признаками сновидения. Поэтому, в частности, оказывается возможным переосмысление сна как действительности и действительности как сна. Так происходит в рассказе «В ссылке»: