Роса небесная. Рассказы о вере и безверии

До поступления в семинарию молодой человек увлекался охотой. Он хорошо знал запах свежей крови. А именно ею-то и пахло около жертвенника! Диакон поднял с чаши покровец, заглянул внутрь и ужаснулся. В чаше находились настоящие Кровь и Плоть. Придя в себя, диакон позвал священника, своего сокурсника. У батюшки, когда он взглянул в чашу, вытянулось лицо. Молодые священнослужители посовещались и, не зная, как поступить, обратились за помощью к опытному священнику, который, благо, находился в то время в храме. Когда этот священник собственными глазами убедился в происшедшем чуде, он строго взглянул на молодых священнослужителей и спросил:

– Кто из вас сегодня за службой усомнился в истинности преложения хлеба и вина в Тело и Кровь Господа?

Диакон тотчас признался в своих сомнениях. Тогда священник сказал:

– Молись сейчас же Господу о том, чтобы Святые Дары приняли свой обычный вид. Молись до тех пор, пока этого не произойдет!

Диакон упал на колени и стал молиться, как потом сам вспоминал, с таким пылом, с каким не молился за всю свою жизнь. Бог внял его молитве: Плоть и Кровь Христовы приняли вид хлеба и вина. После этого диакон с великим благоговением потребил святыню.

Портрет Сталина

Перед Великой Отечественной войной Николай Васильевич работал в Сергиевом Посаде на оптико-механическом заводе. Однажды он зашел в одно из заводских помещений и увидел на стене портрет Сталина в рамке с разбитым стеклом. Николай Васильевич сказал находившимся там сослуживцам:

– Надо Сталина снять, заменить стекло и снова повесить.

Вскоре грянула война. Будучи по военной специальности танкистом, Николай Васильевич готовился к отправке на фронт. Однако ему было не суждено оказаться на войне. Его арестовали непосредственно в военкомате.

Николаю Васильевичу предъявили обвинение в том, что он якобы публично убеждал своих коллег по работе убить Сталина. Это обвинение строилось на доносе двух работников завода. Следователь цитировал, не называя имен доносчиков, заявление, в котором они писали, что Николай Васильевич призывал снять Сталина с должности и повесить. Обвиняемый оправдывался. Он доказывал, что имел в виду портрет Сталина, а не самого вождя. Однако чекисты никаких оправданий слушать не хотели и требовали от Николая Васильевича только чистосердечного признания в подготовке покушения на Сталина. Признание же в подобном преступлении в те времена было равнозначно подписи под смертным приговором.

Как известно, чекисты славились умением выбивать из людей необходимые им признания. Измученный жестокими допросами, Николай Васильевич в конце концов согласился оклеветать самого себя. Однако перед тем, как поставить свою подпись под признанием, он выдвинул требование.

– Я подпишу себе смертный приговор, – сказал Николай Васильевич следователю, – только в присутствии доносчиков.

Сначала ему ответили, что это условие невыполнимо. Не в правилах органов госбезопасности представлять обвиняемым своих осведомителей. Однако Николай Васильевич твердо стоял на своем, и чекисты были вынуждены согласиться. Им очень хотелось побыстрее рапортовать начальству об успешно раскрытом заговоре против товарища Сталина. К тому же чекисты решили, что Николая Васильевича после признания им своей вины незамедлительно расстреляют и у него не будет никакой возможности изобличить доносчиков.

Увидев клеветников, Николай Васильевич был потрясен. С этими двумя мужчинами он долгое время работал бок о бок, считал их людьми порядочными, и между ними не было никаких серьезных конфликтов. За что же они обрекли его на смерть?

– В вашем присутствии я подписываю себе смертный приговор, – сказал он доносчикам. – На земле мы с вами больше не увидимся, но на том свете я с вами буду судиться перед Богом.

Многие месяцы Николай Васильевич провел в камере смертников. Перед его глазами прошла вереница жертв красного террора. Всё новых и новых людей бросали в камеру, потом их уводили на расстрел, а о нем – словно забыли. Николай Васильевич, внук протоиерея, служившего в Тамбовской губернии, находил силы только в молитве к Богу. И Господь сохранил ему жизнь. Вместо расстрела Николая Васильевича отправили на Крайний Север обустраивать теперь столь знаменитые норильские рудники. Правда, тогда это было почти равноценно смертной казни. Из всего многотысячного этапа в живых остался только один Николай Васильевич. В советских концлагерях и в ссылке он провел семнадцать лет и был амнистирован лишь после смерти Сталина.

Вернувшись из заключения в Сергиев Посад, Николай Васильевич направился вставать на учет в органы госбезопасности. Чекист, взглянув на его документы, удивился:

– Это вы – Николай Васильевич Самошкин? Мы вас долго искали. Где вы скрывались?

– В документах написано, где я скрывался. А зачем вы меня искали? Расстрелять? – в свою очередь поинтересовался бывший заключенный.