Россия и Европа. Т.3

Редчайший ведь в русской истории случай. Учитель, мудрец, почитаемый пусть не всей либеральной интеллигенцией, но цветом её, самыми красноречивыми, самыми талантливыми её лидерами, объяснил им, в чем корень зла в стране, которую они любили и хоте­ли спасти. Объяснил не только опасность этого зла, но и катастрофу, которая их ожидала. А они словно оглохли. Во всяком случае знаме­нитый сборник Вехи, большинство авторов которого полагало себя его учениками, полностью игнорировал вырождение славянофиль­ства и патриотическую истерию, грозившую России не только волной черносотенства, но и попросту гибелью. Вместо того чтобы поднять знамя Соловьева, сосредоточились авторы Sex на беспощадной кри­тике интеллигенции.

Что ж, и впрямь велики были ее грехи перед страною. Тут и «пра­вовой нигилизм» (Богдан Кистяковский). Тут и «политический импрессионизм» и «рецепция социализма» (Петр Струве). И вообще «интеллигентский быт ужасен, подлинная мерзость запустения, ни малейшей дисциплины... праздность, неряшливость, гомерическая неаккуратность в личной жизни, грязь и хаос в брачных и вообще половых отношениях... совершенное отсутствие уважения к чужой личности, перед властью - то гордый вызов, то покладливость» (Михаил Гершензон).

Все это верно, несомненно. Хотя было ведь и другое. Был декаб­ристский патриотизм: стремление сделать страну «как можно лучше». Был и «укоренившийся идеализм сознания, этот навык нуж­даться в сверхличном оправдании индивидуальной жизни, [который] представляет собой величайшую ценность»⁸⁷. Не в этом суть, однако. В веховской критике отсутствовало главное.

Глава восьмая

Про6лбмз ^На*^{инишной}"р™⁰*

«политического

воспитания»

А главное было в том, что веховцы так никогда и не поняли, что жили в заколдованном круге средневе­ковой империи, в основание которой заложены были, как мы пом­ним, даже не одна, а три «мины» громадной разрушительной силы: разлагающееся самодержавие, глухая враждебность ограбленного крестьянства и глубокая ненависть угнетенных, униженных импери­ей народов. А в результате вырождения славянофильства и «право­вого нигилизма» общества (воспитанного, впрочем, правовым ниги­лизмом самодержавия) добавились к ним, как мы видели, еще и чет­вертая и пятая «мины». А именно грозный всплеск бешеного национализма, одержимого фантомным наполеоновским комплек­сом и потому отчаянно толкавшего Россию к «последней» войне. И не менее грозная готовность радикалов превратить эту войну в гражданскую, используя и крестьянскую пугачевщину и ненависть, накопленную подневольными нациями.

Взрыва любой из этих пяти «мин» было достаточно, чтобы надол­го, на поколения похоронить вековую декабристскую мечту вырвать­ся из заколдованного круга «гниющей империи». И поэтому любая политика, не ориентированная на то, чтобы разрядить эти «мины», обрекала петровскую Россию на неминуемый коллапс. Вот за что, стало быть, следовало критиковать интеллигенцию: за столетие после разгрома декабристов её политическая мысль не продвину­лась ни на шаг. По-прежнему была она жестко зациклена лишь на самодержавии, на том, чтобы, как цитировал тогдашнюю публици­стику Струве, «последним пинком раздавить гадину»⁸⁸.

«Делали революцию в то время, когда задача состояла в том, чтобы все усилия сосредоточить на политическом воспитании и самовоспитании»⁸⁹. Вот, казалось бы, и выставил на всеобщее обо-

там же. С. 145. Там же.

зрение Петр Бернгардович ахиллесову пяту российских либералов. Тут бы и объяснить им, в чем, собственно, это воспитание должно состоять. И поверьте, тут было о чем поговорить.

Первым пунктом, резонно предположить, должен был стоять вопрос о том, что же реально угрожало самому существованию пет­ровской России - после несчастной русско-японской войны и потрясшей страну революции. После принятия двусмысленного Основного закона империи и двух досрочно распущенных царем Государственных дум. О том, в моих терминах, какая именно из этих «мин» могла взорваться первой, послужив детонатором для взрыва всех остальных? Было это «безрелигиозное отщепенство интеллиген­ции», на котором сосредоточили свой удар Вехи? Или затяжная пат­риотическая истерия, бушевавшая в стране с 1908 года, требуя немедленно «обезвредить главного врага и смутьяна среди осталь­ного белого человечества»? Другими словами, агрессивная, чрева­тая новой войной истерия?

Правительству Столыпина действительной угрозой представля­лась как раз она. Во всяком случае «разрядить» пыталось оно имен­но эту «мину». Свидетельств тому сколько угодно. Возьмите хотя бы публичное заявление Столыпина: «Наша внутренняя ситуация не позволяет нам вести агрессивную политику»⁹⁰. Премьеру вторил министр иностранных дел Извольский: «Пора положить конец фанта­стическим схемам имперской экспансии»⁹¹. «Решающе важно было тогда, - объяснял впоследствии Сазонов, сменивший в 1909 году Извольского, - любыми уступками утихомирить [placate] враждеб­ность Германии к России»⁹².