Россия и кочевники. От древности до революции

Многие ученые разделяют точку зрения, что присоединение «кочевых» территорий было неизбежной необходимостью для России. Ее развитие они рассматривали как историю страны, которая постоянно колонизируется (выражение В.О. Ключевского), и основным содержанием этой колонизации считали длительную борьбу русского народа с кочевыми народами[282]. Г.В. Вернадский сделал вывод, что «урок, который извлекли русские из монгольского ига, состоял в том, что безопасность от кочевого Востока может быть обретена лишь через контроль над всей Евразией»[283].

С этой точкой зрения связано мнение о цивилизаторской миссии России. А. Тойнби высоко оценивал «поход» России на Степь, который «позволил впервые за всю историю цивилизаций оседлому обществу не просто выстоять в борьбе против евразийских кочевников и даже не просто побить их… но и достичь действительной победы, завоевав номадические земли, изменив лицо ландшафта и преобразовав в конце концов кочевые пастбища в крестьянские поля, а стойбища – в оседлые деревни»[284]. В. Остафьев считал, что «колонизация степи нашими русскими переселенцами-крестьянами бесспорно имела громадное влияние на всю внутреннюю жизнь степи и на самого кочевника» как «одна из самых разумных мер культурного влияния на дикую природу и на не менее дикое население»[285]. В. Вощинин писал, что Туркестан будет «освоен» русскими, как ранее была освоена Сибирь[286]. По мнению М. Ларюэль, на основе таких воззрений среди русского населения Казахстана возник «миф о первопроходцах» (аналог с подобными мифами в США и французским мифом об освоении Алжира): «Своим пóтом и кровью поселенец превратил бывшую пустыню в цивилизованную страну. До его появления степные территории считались покинутыми и безлюдными»[287].

Многие ученые опровергают ленинское утверждение о том, что Россия была «тюрьмой народов». Н.В. Михайлова и В.А. Михайлов сделали вывод, что к XVII в. в России сложилась четкая система взаимоотношений с вошедшими в состав страны народами, которая основывалась на проявлении гибкости в отношении местного населения, предоставлении привилегий правящей верхушке, пресечении межнациональной и религиозной розни. В России никогда не ставилась задача истребления народов. Уникальным явлением, по сравнению со многими империями Запада, было инкорпорирование в правящую элиту страны элиты присоединенных или завоеванных народов. Ни одна из империй Европы не могла сравниться с Россией в толерантном отношении к другим народам, которым был открыт достаточно широкий по меркам того времени доступ в органы власти и управления. Россия не только не считала свои национальные окраины источниками дохода, а, напротив, тратила на их развитие деньги, заработанные в Великороссии[288].

В то же время, присутствуют и критические мнения о политике России в отношении кочевых народов. Еще до революции Д.А. Клеменц порицал российскую власть за изъятие лучших земель у кочевников в пользу переселенцев, указывая, что «подобный способ действий… чужд нашим понятиям и традициям равенства права на жизнь всех русских подданных»[289].

Советская оценка дореволюционного процесса колонизации «кочевых» регионов была, в основном, отрицательной (особенно в 1920-е – 1930-е гг.). Этот процесс называли «переселенческой вакханалией», а его методы и цели обрисовывали как «эксплуатацию… колонии», «оттеснение, выселение в пустыню», «ограбление», которые привели к тому, что, например, у казахов «скотоводческое хозяйство неизбежно падало, а земледельческое не могло развиваться»[290]. П. Погорельский утверждал, что в «кочевых» районах России шли процессы, очень напоминавшие те, что происходили в США, «где воинствующий капитализм фермеров также сгонял с земель и уничтожал аборигенов, расчищая себе почву». Правда, он признавал, что Россия не проводила политику уничтожения коренных народов, однако пытался объяснить это «приграничностью районов, слабостью царского правительства» и тем, что «оно не закончило еще завоевательного наступления дальше на Восток»[291].

Советские ученые также, в основном, отрицательно оценивали процесс оседания кочевых народов в Российской империи. Они считали, что тогда шло искусственное сдерживание, торможение оседания[292] (оно в СССР считалось благом и проявлением прогресса). С другой стороны, ученые признавали, что «царизм своей колониальной политикой отчасти способствовал стихийному оседанию кочевников»[293] из-за их «земельного утеснения»[294].

Интересно, что в советский период борьба мнений о политике России в «кочевых» регионах вылилась в дискуссию об «абсолютном» или «относительном (меньшем) зле». В 1920-е гг. «главный историк СССР» М.Н. Покровский придерживался позиции, что присоединение национальных регионов к России было «абсолютным злом». Такое же мнение в 1930-е и в начале 1940-х гг. разделяла группа историков, объединившаяся вокруг А.М. Панкратовой. Этот подход нашел отчетливое выражение в труде «История Казахской ССР», изданном в 1943 г.