Россия и кочевники. От древности до революции

Однако относительно казахов Военное министерство считало, что для них служба в регулярных войсках «невозможна, так как обучение затрудняется незнанием русского языка» и «современные требования военной подготовки солдата слишком велики для [их] нынешнего развития». Кроме того, «казарменный режим будет губительно воздействовать» на них, а лишение привычной пищи «даст армии не полезного воина, а обитателя госпиталей, лазаретов». Тем не менее «киргизы» Туркестанского края (под ними понимались, очевидно, все тюрки-кочевники этого региона), особенно туркмены, считались «хорошим военным материалом».

В разгар войны, в 1915 г., Военное министерство сделало уже другие выводы: «Чем дольше будут киргизы пользоваться освобождением от воинской повинности, тем труднее будет ввести у них эту повинность впоследствии… У киргиз может создаться убеждение, что… отчужденность от России послужила им только на пользу, а потому они и впредь будут упорно отстаивать свою обособленность». Теперь военные эксперты считали необходимым привлечь казахов, каракалпаков и других кочевников Средней Азии к службе на общих основаниях в южных военных округах. Однако было решено отложить это нововведение, в том числе потому, что не имелось должного учета потенциальных призывников[893]. В итоге воинская обязанность для представителей кочевых народов России так и не была введена.

Еще до Первой мировой войны в регионе циркулировали идеи о призыве местных народов на военную службу. После начала войны они стали еще более актуальными. Однако на упомянутом совещании в Совмине в ноябре 1915 г. С.П. Белецкий заявил, что «один слух о распространении на эти народы натуральной воинской повинности может вызвать… волнения и беспорядки, подавление которых, за недостаточностью на местах полицейской силы и за отсутствием там воинских частей (ибо квартировавшие там ранее были отправлены на фронт), будет сопряжено со значительными трудностями»[894].

Тем не менее, хотя призыв на военную службу введен не был, в июне 1916 г. военный министр Д.С. Шуваев предложил направить представителей народов Центральной Азии на тыловые работы в прифронтовой полосе[895]. В том же месяце был издан указ Николая II о привлечении мужского «инородческого» населения к работам для государственной обороны – за вознаграждение и на полном обеспечении от государства[896].

В целом сама по себе эта акция не была чем-то «вопиющим». Еще до объявления мобилизации население Туркестана добровольно вербовалось на работы. Однако, как это иногда бывает, практическая реализация указа о мобилизации была проведена с нарушениями и ошибками. Она была возложена на низовую администрацию из числа коренного населения. Во-первых, процветали злоупотребления, которые были связаны с тем, что сыновья богатых людей от мобилизации откупались. Во-вторых, именно представители местной власти стали распространять слухи, что мобилизация на тыловые работы – это скрытый призыв на фронт, который имеет целью уничтожение коренного населения, чтобы заселить Среднюю Азию русскими[897]. В-третьих, тотальное отсутствие метрических книг (кроме казахской Внутренней Орды) породило хаос вокруг составления списков людей призывных возрастов[898].

Кроме того, предыдущая деятельность казахской интеллигенции по лоббированию привлечения народов Центральной Азии к военной службе способствовала тому, что казахи и киргизы, услышав об указе о мобилизации, сразу решили, что их берут не на работу, а в солдаты[899], на фронт, в окопы под обстрел[900]. Таким образом, направленная на благо России инициатива казахской интеллигенции невольно здесь сыграла отрицательную роль.

Мобилизуемые стали пытаться уйти в Китай, в прибалхашские пески и в горы[901]. А самое главное, что мобилизация на тыловые работы стала триггером Туркестанского восстания[902].

Глубинной причиной восстания была недостаточная интеграция этого региона: Туркестан так и не стал полноценной частью России. На это указывал А.Н. Куропаткин, в разгар восстания – 22 июля 1916 г. – назначенный генерал-губернатором Туркестана. Он видел причины восстания в несовершенстве законодательства, приемов управления и мероприятий по устройству быта местного населения, вследствие чего «туземное население поставлено в обособленное положение от коренного населения Империи»[903]. Говорят об этом же и современные историки. Т. Уяма отмечает взаимное недоверие между русскими и местными администраторами и между русской администрацией и населением[904]. С.М. Исхаков более широко обобщил главную причину восстания: оно было «реакцией центральноазиатского общества на вторгавшуюся из Европы и России современность, это было недовольство народных масс, привыкших жить по свои традициям и устоям»[905].