Россия и русские. Книга 1

Постепенное ослабление Османской и Габсбургской империй открывало для России новые возможности, но в то же время таило серьезные опасности. Восстания балканских народов против империалистического господства ставили Россию перед выбором. Они создавали для нее возможность вторжения и приобретения влияния и даже новых земель, но, с другой стороны, Россия опасалась войны с сильными державами. Она также не хотела быть уличенной в поддержке восставших против законной монархии племен, даже если восставшие были православными, а монархи католиками или мусульманами.

Во второй половине XIX в. Россия, несмотря на многочисленность ее населения и колоссальные размеры, вынуждена была действовать с позиции слабого государства. Российские государственные деятели хорошо это осознавали. Великая держава должна быть готова в случае необходимости вступить в войну. Для тогдашней России это было чревато тяжелыми затратами, перегрузкой государственной финансовой системы, ростом инфляции и подрывом экономического развития, необходимого для ведения войны.

Более того, война неизбежно привела бы к внутренней нестабильности. Два наиболее вероятных театра военных действий — Польша и Закавказье — были местом постоянно возникавших восстаний, не так давно подавленных. В Польше снаряды, предназначавшиеся для русской артиллерии, регулярно попадали в руки восставших поляков. В случае угрозы войны мобилизацию следовало отложить до тех пор, пока, эти снаряды не будут найдены и возвращены из специальных закрытых хранилищ^{503}.

Российская армия была рассредоточена по империи, поддерживая внутренний порядок, вместо того чтобы сосредоточиться в точке наиболее вероятной внешней угрозы. В 1873 г. Н.Н. Обручев, главный советник Генерального штаба, предупреждал о том, что «вооруженные силы России в настоящем их положении недостаточны для ограждения ее безопасности»^{504}. Министр иностранных дел (1856–1882) Александр Горчаков в 1876 г. с горечью признался в том, что Россия «великая и бессильная страна». И добавил: «Можно искусно притворяться, но следует помнить о том, что ты притворяешься»^{505}. «Притворство» оставалось основным средством русской дипломатии. Россия продолжала вести переговоры с позиций великой державы, всегда готовой подтвердить свои слова силой оружия, даже тогда, когда ее дипломаты не были уверены в эффективности его использования.

Начало реформ

После Крымской войны даже самые консервативные политики вынуждены были согласиться с тем, что в стране назрели радикальные перемены. В первую очередь это касалось крепостничества. Такое единодушие во взглядах было результатом длительного исторического процесса. В 1842 г. Николай I осудил крепостничество. Его оговорка о том, что прикасаться к крепостному праву «было бы злом… еще более гибельным»^{506}, уже не имела силы. После крымского фиаско Россия не могла больше позволить себе «не прикасаться к крепостничеству».

Александр II по природе своей был человеком осторожным и консервативным. Ему были чужды радикальные настроения, но после восшествия на престол он оказался в окружении людей, недовольных существующим положением дел в стране. Эти люди делали все возможное для проведения в стране реформ, в том числе даже далекоидущих.

Многие из окружения Александра II получили интеллектуальную закалку и способность мыслить по-новому в полу-подпольных студенческих кружках. Все они были единодушны в своем мнении о том, что Крымская война выявила полную недееспособность существующего общественного строя.

Славянофил Юрий Самарин писал по этому поводу: «Мы сдались не перед внешними силами Западного союза, а перед нашим внутренним бессилием… Чем бы ни болела земля: усыплением мысли, застоем производительных сил, разобщением правительства с народом, разъединением сословий, порабощением одного из них другому… всякий подобный недуг, отнимая возможность у правительства располагать всеми подвластными ему средствами… воздействует неизбежно на общий ход политических и военных дел»^{507}.

Славянофилы и западники сходились в том, что крепостничество было ключом к решению многих проблем. Западник Борис Чичерин писал об этом так: «Человек, у которого связаны руки и ноги, не пользуется свободным движением всех членов. Крепостное состояние есть верига, которую мы влачим за собою и которая приковывает нас к одному месту, между тем как другие народы неудержимо стремятся вперед». Чичерин упоминает в качестве примера тот факт, что царь отменил декрет о формировании добровольных отрядов милиции из крепостных крестьян во время Отечественной и Крымской войн, опасаясь вселить в них напрасные надежды об освобождении^{508}.

Константин Кавелин, бывший член кружка Т.Н. Грановского, был смещен с поста наставника царевича за то, что опубликовал меморандум, осуждавший крепостничество. В меморандуме говорилось о том, что крепостничество препятствует реорганизации образовательной, правовой и паспортной систем, а также военной, налоговой реформам и реформе систем государственного надзора^{509}.