Россия и русские. Книга 1

И все же последний Земский собор имел очень большое значение. Он составил первый за полтора века свод законов и тем самым хоть что-то сделал для ограничения личностного подхода в решении общественных вопросов. До этого политика рассматривалась как дело великих личностей, являвшихся либо абсолютно хорошими, либо абсолютно плохими: челобитные касались моральных качеств правящих лиц и возможности смещения последних с должности и замены другими. От царя ожидали индивидуального подхода к делам и вынесения суждения от имени Бога. Уложение установило закон как своеобразную структуру, план, в соответствии с которым принимались решения. Рост бюрократии свидетельствовал о том, что царь поручал своим официальным лицам выполнение большого объема работ по социальной поддержке населения. С середины XVII в. в прошениях дворян использовалась юридическая терминология: теперь они ожидали постановления о поимке беглых крепостных, дабы не делать этого самим. Все вышеперечисленное не означало, что в общественном сознании утвердился принцип закона, но принятие правовых норм изменило восприятие личной власти^{269}.

Ухудшение положения и рост зависимости крестьян не оставили их пассивными. Как и в XVI в., из-за тяжкого бремени крепостничества и налогов они были вынуждены скрываться, искать прибежища в монастырях или у состоятельных землевладельцев, которые нуждались в рабочих руках и могли оказать им поддержку. Крестьяне бежали также к южным и восточным границам, где присоединялись к казакам или поступали на службу в пограничные гарнизонные войска. Из-за недостатка рабочей силы в этих регионах власти не упорствовали в поимке беглых крестьян. А через несколько лет воеводам, управлявшим территориями, находившимися на южных рубежах, просто запретили возвращать их без разрешения Москвы. Как заметил один историк: «жизнь на границе дает южанам возможность передвижения, позволяет им возобновлять отношения с государством, временно сделав себя для него недосягаемыми»^{270}.

В результате подобного «отступничества» хозяйства многих дворян и детей боярских оказались без рабочей силы. В 1637 г. во время Земского собора один из представителей этих социальных групп обратился к царю с челобитной. В преувеличенно раболепной манере он просил отменить пятигодичный срок поиска беглых крестьян. «Дабы, владыка, вернуть наших крепостных и холопов… и дабы наши поместья и вотчины не лежали опустошенными, а оставшиеся холопы не покидали нас, рабов твоих, а мы, рабы твои, служили тебе верой и правдой не с разоренных земель и платили бы тебе царские налоги полностью»^{271}.

В конечном счете эта просьба была удовлетворена. На Земском соборе 1649 г. в Уложение был включен закон, отменивший срок возврата беглецов. Все крестьяне, как феодальные, так и «черные», прикреплялись к месту их регистрации согласно переписи, проведенной в 1646–1647 гг.^{272} Это имело кардинальное значение, ибо был положен конец долгой крестьянской традиции свободы передвижения. Теперь крестьяне прикреплялись к земле и к личности землевладельца. Они становились налогоплательщиками и исполнителями государственных повинностей, но сами условия выполнения практически полностью зависели от хозяина и его управляющего.

Крепостничество как явление не нашло своего отражения в законе и не определялось им даже в том его понимании, которое существовало при абсолютной монархии. В Уложении ни разу не упоминалось слово «крепостной»: там просто перечислялись меры наказания для беглых крестьян и тех, кто их укрывал. Нигде не говорилось, кто мог стать крепостным и при каких обстоятельствах, а также какие обязательства должен был выполнять крепостной или как к нему нужно относиться^{273}. Вплоть до конца XVIII в. государство не пыталось вмешиваться в феодально-крепостнические отношения, чтобы искоренить злоупотребления. До этого периода крепостничество являлось одной из сторон политики государства, утверждавшего и охранявшего личную зависимость крестьян.

Горожане же просили о получении статуса посадских людей, дабы не выплачивать пошлины и не идти в солдаты вместо беглых рекрутов. Они также хотели получить монополию на торговлю в пределах городских стен. Оба их требования были выполнены, и таким образом, по словам одного историка, жители городов «по собственной просьбе стали закрытой кастой»^{274}.