Россия и русские. Книга 1

К середине XVIII в. Россия уже заняла прочное место на дипломатической сцене Европы. Сэр Джордж Макартни, британский посол в Санкт-Петербурге, отметил в 1765 г., что она «больше не рассматривалась как далекая сияющая звезда», а стала «громадной планетой, влившейся в нашу систему; ее место еще не определено, но ее движение очень сильно влияет на движение всех других планет»^{309}.

Неудивительно, что появление России воспринималось некоторыми державами с опаской. Один английский журналист назвал ее «самой ужасной империей, когда-либо возникавшей на земле». Другой же, более проницательный наблюдатель отмечал интенсивную подготовку России ко всем ее дипломатическим или военным кампаниям: «Они побеждают интригой перед непосредственным появлением на поле боя; они дают взятки, льстят, берут хитростью и мошенничеством»^{310}. Будто бы другие государства не делали то же самое! И все же данное мнение свидетельствовало о том, что Россия рассматривалась в Европе как нечто чуждое и зловещее. Угроза в лице Османской империи начала отступать, а Россия казалась другой полуази-атской державой, готовой занять ее место и в некоторых отношениях представлявшей еще большую опасность.

Однако внешность обманчива: обеспокоенность России, стремившейся любым, даже символическим образом подтвердить свою мощь, ее скрупулезные приготовления к военным или дипломатическим действиям вытекали из ощущения собственной потенциальной слабости. Отсюда, с одной стороны, приверженность идее «политического равновесия» в Европе, а с другой — периодические попытки заменить ее в XIX и XX вв. чем-то более постоянным и универсальным, таким, например, как система Венского конгресса после наполеоновских войн.

Балтийское море

Россия не могла стать европейской державой в полном смысле этого слова, не обеспечив себе безопасный доступ к Балтийскому и Черному морям. В начале XVIII в. Швеция все еще владела стратегически важными балтийскими провинциями: Ингрией, Карелией, Финляндией, Эстляндией и Лифляндией (Ливонией). Польша согласно условиям Андрусовского договора (1667) уступила восточный (левый) берег нижнего Днепра России, но оставила за собой большую частью верховьев Днепра, а также обширные территории вдоль Двины.

В марте 1697 г. Петр в составе Великого посольства отправился в путешествие по странам Балтики и Северной Европы. Оно стало последним специальным посольством, используемым в российской дипломатии, и необычным в нем было только самоличное участие царя, путешествовавшего инкогнито под именем бомбардира артиллерии Петра Михайлова. Однако царь сам раскрыл свое пребывание за границей, обижаясь, когда к нему обращались без должного почтения. Посольство создавалось в целях привлечения союзников к антитурецкой кампании, но в ходе поездки Петр понял, что по множеству причин лучше сконцентрировать свое внимание на Балтике. Завоевание балтийского берега означало для России приобретение надежной естественной границы на северо-западе и создание условий для беспрепятственной торговли с богатыми странами Северной Европы.

Возможно, более важным фактором изменения направления внешней политики России стало то, что Петр, оказавшись наблюдательным путешественником, испытал глубокое впечатление от научных, технических и экономических достижений протестантской Европы и решил, что должен сделать Россию частью именно этого мира. Правда, опыт общения с заграницей царь получил еще раньше, в молодости, когда, нарушив московские табу, посещал Немецкую слободу и вступал в длинные (нередко пьяные) разговоры с жившими там торговцами, ремесленниками и наемными солдатами. Там он начал учиться навигации, баллистике и фортификации у голландца Франца Тиммермана и даже стал носить голландскую военную форму. Благодаря европейскому путешествию он познакомился с тем миром, откуда прибыли эти удивительные иностранцы. Некоторые северные европейские государства при реформировании своих экономических и социальных институтов начали использовать достижения «научной революции», а Петр стал не только свидетелем, но и в определенной степени участником этого процесса. Он изучал артиллерийское дело в Кенигсберге, плотницкое ремесло в Амстердаме и кораблестроение в Лондоне. Наблюдения же за деятельностью арсенала, Королевского Монетного двора и Королевского общества вдохновляли его идеями о том, как государство должно покровительствовать науке и технике^{311}. Тогда же Петр окончательно убедился в необходимости постоянных дипломатических представительств при основных дворах Европы.