Россия и русские. Книга 2

Таким образом, война породила в СССР уверенный в себе авторитарный правящий класс и довольно массовый, бесклассовый и многонациональный, патриотизм. Прежний, искусственно культивировавшийся и несколько иллюзорный «пролетарский интернационализм» уступил место новому и испытанному советско-русскому патриотизму, особенно среди людей военного поколения. Они воевали не в классовой битве, а в национальной войне русских против немцев. Именно эту мысль настойчиво проводил Илья Эренбург в своих колонках, публиковавшихся в «Правде», и истинность такого отношения подтверждалась ежедневным опытом войны. Тем не менее русский патриотизм не был национализмом в обычном значении этого слова, поскольку, как известно, советские люди не составляют отдельную нацию. Скорее всего это был своего рода многонациональный имперско-социалистический мессианизм, порожденный победой в войне. Создание тяжелой промышленности и «строительство социализма» приобрели совершенно новое и гораздо более ощутил/ое значение благодаря военному опыту. Не случайно символы войны стали доминирующей темой советской пропаганды, затмив даже Октябрьскую революцию, так как эта война вызвала к жизни сплоченное общество, управляемое, что вполне объяснимо, авторитарными методами^{337}.

Не все советские нации приняли этот неороссийский патриотизм. Грубое присоединение Прибалтийских республик, Западной Белоруссии, Западной Украины и Молдавии вызвало у большинства населения этих районов враждебное отношение к русским и к коммунизму. Мусульмане, проживавшие на Кавказе, особенно чеченцы, испытывали такие чувства уже давно, а после депортации 1944—1945 гг. их враждебность к Советскому Союзу и особенно к русским заметно усилилась. В будущем эта исторически сложившаяся межнациональная неприязнь станет серьезным источником слабости Советского Союза.

Но все же, даже вместе взятые, они составляли очень незначительное меньшинство населения. Что касается остального народа, то это был редкий исторический момент, когда русская нация могла трансформироваться в некую неороссий-скую форму общества со сложным национальным составом, подобно британской нации, но только более разнообразную и многокомпонентную, ядром которой оставались бы русский язык, русская культура и российская государственность. Дальше мы увидим, почему этого не произошло.

270

Люди, отношение которых к Сталину и коммунистическим методам управления было неоднозначным, находили источник энтузиазма в воспоминаниях о минувшей войне, что помогало им и в жизни, и в работе. Андрей Сахаров, который в то время работал над секретным ядерным проектом, позже вспоминал: «Именно потому, что я уже много отдал этому и многого достиг, я невольно, как всякий, вероятно, человек, создавал иллюзорный мир себе в оправдание... Очень скоро я изгнал из этого мира Сталина... Но оставались государство, страна, коммунистические идеалы. Мне потребовались годы, чтобы понять и почувствовать, как много в этих понятиях подмены, спекуляции, обмана, несоответствия реальности»^{338}.

Подобное разочарование постепенно охватывало большинство молодых людей, демобилизованных в 1945“ 1946 гг. Дома их встретили страшная экономическая разруха, разбитые семьи, перенаселенные коммуналки, длинные очереди за самыми необходимыми продуктами и вещами. Демобилизованные солдаты и офицеры были вынуждены носить потертые военные гимнастерки и шинели, а они-то ожидали, «что имеют право на жизнь, достойную героев»^{339}. Но хуже всего было то, что качества, столь необходимые на фронте, — смелость, способность принимать самостоятельные решения и рисковать — оказались абсолютно не востребованы в условиях советской мирной жизни. Вот как об этом позже написал один такой бывший солдат: «Мы не ждали молочных рек и кисельных берегов. Своими глазами видели спаленные села, руины городов. Но у нас все же появились свои, пусть и расплывчатые, представления о справедливости, о собственном назначении, о человеческом достоинстве. Они удручающе не совпадали с тем, что нас ждало едва не на каждом шагу»^{340}.

Дело в том, что Сталин и партийно-государственный аппарат, на время войны ослабившие вожжи, особенно в отношении военных, стремились вновь приобрести неоспоримый контроль над всем советским обществом. Более того, они верили, что доказали свое право на это. Открыто выступать против авторитета военных было практически невозможно, однако уже в 1946 г. право избирать (читай «назначать») секретарей парторганизаций в воинских частях было у Вооруженных сил отобрано и