Россия и русские. Книга 2

Это обращение высветило сложнейшую дилемму, стоявшую перед Советским государством. Оно нуждалось в высокообразованных мыслящих людях во всех областях науки и техники, но при этом способствование развитию качеств, характерных для таких интеллектуалов, представляло угрозу идеологической монополии Коммунистической партии. Если бы рекомендации Сахарова в отношении запрета цензуры и свободы передвижения (особенно поездок за рубеж), восстановления независимости правосудия, широкого освещения в прессе происходящих в обществе процессов и перехода к действительно свободным выборам в Советы народных депутатов были приняты, это означало бы для власти опасность подрыва всей существующей системы. Когда Горбачев двадцать лет спустя попытался осуществить эти рекомендации, оказалось, что опасения были вполне обоснованными.

Между тем ученые, недовольные официальными рамками, ограничивавшими их работу, предпринимали спонтанные контрмеры, чтобы как-то противостоять им. Во многих научно-исследовательских институтах, особенно в Москве, Ленинграде, Тбилиси, Ереване и в Прибалтике, стали проводиться неформальные семинары по изучению идей, не предусмотренных ни официальной идеологией, ни утвержденной программой исследований. Это были не оппозиционные митинги, а просто собрания заинтересованных людей, стремившихся к большему интеллектуальному разнообразию, чем было официально разрешено^{401}. В экономических институтах ученые обсуждали теории Кейнса, Хайека и вопросы теории и практики свободных рыночных отношений не для того, чтобы «знать оружие врага», а просто исходя из непредвзятого научного интереса^{402}. Иногда они даже выходили за рамки своих исследований: помню, как я сам в 1973 г. передавал материалы по столыпинской реформе в один из ленинградских математических НИИ. Это было время, когда попытки экономических реформ, предпринимавшиеся еще при русских царях, стали вызывать интерес у российской интеллигенции.

В области семиотики и языкознания советские ученые к началу семидесятых годов находились на передовых рубежах мировой науки. Жизненный опыт делал их особенно чувствительными к способам официального контроля над словом и ограничениям сверху. Родоначальник этой науки Михаил Бахтин (1895—1975) был арестован и много лет провел в ссылке в Мордовии, получив возможность вернуться в Москву только к концу жизни. В противовес официальной догматике его труды, хотя и с запозданием появлявшиеся в свет, давали основательную теоретическую аргументацию того, что любые положения и теории, как бы хорошо они ни зарекомендовали себя в определенный момент, никогда не являются незыблемыми и исчерпывающими, но всегда должны быть открыты новому взгляду и переосмыслению. Он «реабилитировал» диалог как фундаментальную основу всякого общения, включая и претендующего на научность. В своей работе, посвященной творчеству Рабле, он давал высокую оценку простонародности, гротеску и элементам, опровергавшим общепринятые представления,-то есть тем аспектам культуры, которые не подчиняются ни требованиям эстетики, ни методам политического регулирования. Его рабо-ты находили живой отклик в умах ученых, живших в условиях культуры, построенной на принципах жесткой иерархии, цензуры и контроля^{403}.

В центре обсуждения семинаров по семиотике и лингвистике, проводившихся в 1960—1970-х гг. в Москве и Тарту, находились работы Юрия Лотмана, основанные на взглядах Бахтина и трудах французских и чешских теоретиков, пытавшихся разработать теорию средств и методов, посредством которых культура, религия и другие системы символов действуют внутри общества. Эти семинары также внесли огромный вклад в развитие гуманитарных и общественных наук в СССР и далеко за его пределами^{404}.

Культурная жизнь

Помимо науки, существовала и другая область общественной жизни, которая порождала нонконформистские взгляды. Эта была культура — и прежде всего литература. Наряду с существовавшим в СССР культом науки такой же культ существовал здесь и в отношении литературы. Произведения великих дореволюционных писателей — Пушкина, Тургенева, Толстого, Чехова — имели широчайшую читательскую аудиторию и входили в обязательную программу по литературе, изучавшуюся во всех средних школах. (Менее соответствующий идеологии партии Достоевский был доступен только самым упорным читателям и только в хороших библиотеках.) Они воздействовали на умы советской молодежи так же, как труды древних греков влияли на наиболее интеллектуальных школьников викторианской эпохи, и являлись источником идей, не нашедших отражения в официальной идеологии.