Россия на краю. Воображаемые географии и постсоветская идентичность

Для меня русский национализм, национал-патриотизм ужасен, и не только по той очевидной причине, что он смертельно и безошибочно пахнет фашизмом, но главным образом потому, что его идея и цель – замкнуть русский мир на самого себя, заткнуть все щели, дыры и поры, все форточки, из которых сквозит веселым ветром чужих культур, и оставить русских наедине друг с другом. Это не тот национализм, когда собрата по языку или кров предпочитают чужаку, а тот, когда хотят покрепче запереть двери и избивать соседей и родню, объявляя их чужаками. В «чисто русской» среде можно задохнуться, сойти с ума от клаустрофобии, бессмысленно, впустую растратить все порывы и дарования, доставшиеся тебе от природы. В среде смешанной, открытой, постоянно обновляющейся, можно и жить, и осмысленно двигаться, и думать, и работать, оставаясь – естественно – русским, но не погружаясь в дурманящую спячку [Толстая 2003: 412][31].

Все авторы, о которых здесь шла речь, согласились бы с утверждением Толстой о жизненной необходимости противостоять тенденции Москвы к самоизоляции, отрицанию периферии и стремлению закрыть каналы общения и взаимодействия. Каждый из этих авторов прилагает усилия как литератор или критик, чтобы расчистить пространство для такого рода поставторитарной жизни, в частности ставя свое мыслящее и говорящее «я» в центр определения того, что такое Москва. Так, Пригов в последнем стихотворении цикла «Москва и москвичи» провозглашает: «Но нет, Москва там, где мы с тобой стоим / Москва останется там, где мы ей скажем / Настоящая Москва там, где мы ее положим!» (И, 42). Голоса во всех этих произведениях – это голоса неприятия, которые разрушают изолированную имперскую столицу и оставляют место для новых представлений о том, что значит быть москвичом и, в более широком смысле, русским.

В завершение мы вернемся к мысли Г. Белой из «Затонувшей Атлантиды» о том, что образ затонувшего города по своей сути временной. По мнению Белой, затонувший город представляет собой дореволюционную культуру с изысканным языком и более широким, более проницательным сознанием [Белая 1991: 12][32]. Все представленные здесь произведения показывают, что дореволюционная культура более не является полезным прошлым; на самом деле внимания в наши дни требует уже не восстановление времени, а переосмысление пространства. В следующих главах мы увидим, что темпоральная доминанта в сознании Новейшего времени в последующие постсоветские годы уступила место пространственно-географической доминанте: «новизна» возникнет, когда москвичи признают реальность различных периферий и будут развивать отношения с ними, допуская в жизнь центра различия и непохожесть. Четыре видных деятеля культуры – Дугин, Рыклин, Пелевин и Улицкая – предвидят или символически реализуют ряд решений в отношении самоизоляционного, солипсического, центростремительного менталитета москвичей, описанного в этой главе; кто-то из них сосредоточен на национальной идее, кто-то – на мультиэтнической империи, а кто-то – на иных типах воображаемых сообществ.

Глава 2. Постмодернистская империя встречает Святую Русь. Как Александр Дугин пытался превратить евразийскую периферию в сакральный центр мира[33]