Россия против Запада. 1000-летняя война

Новоселы слушали умных, городских и очкастых, мотали на ус и проникались. Так что города не только разбухали, но и стремительно «финляндизировались», тем паче что на территории великого княжества были поражены в правах все подданные Российской империи, кроме финнов, шведов, да еще «лиц лютеранского вероисповедания», то есть в тех условиях – немцев. Причем не только в электоральном смысле: правомочность всех, кому не повезло относиться к трем названным категориям, вообще сводилась к минимуму. А уж того, что позже назовут «русификацией», Центр избегал прямо-таки демонстративно, всячески ограничивая миграцию из внутренних районов, а исключения допуская только в плане назначения российских чиновников высшего разряда, да и то на время. «Свои» русские как жили компактно близ Выборга, так и продолжали там жить, не особо увеличиваясь в числе, а русский язык, считаясь иностранным, не внедрялся ни в одну из сфер жизни. В связи с чем нет ничего удивительного в том, что если кто-то из «граждан» и ворчал, то исключительно «свекоманы» и только в связи с «либерализмом властей». А поскольку «свекоманов» в процентном соотношении становилось все меньше, к их опасениям никто особо и не прислушивался, зато «новые финны» стелились перед Петербургом мягче коврика, на что Петербург отвечал взаимностью. Даже «заморозки», грянувшие в 1848-м, когда Николай, имея перед глазами опасный опыт Австрии, решил притормозить «национальное пробуждение», были очень кратки, поскольку на поверку проснувшиеся пробуждающиеся оказались беспредельно лояльны. Что и подтвердилось во время Крымской войны, когда ни один обитатель ВКФ, несмотря на многочисленные призывы на шведском и финском языках, не примкнул к британским десантам.

Новое мышление

После смерти строгого, но справедливого Николая Павловича поблажки не просто усилились, но потекли бурным потоком и по всем направлениям. Ранее глухая нищая провинция, ставшая за 40 лет российского ига одним из лидеров европейской деревообрабатывающей, целлюлозно-бумажной и мясо-молочной промышленности, обрела собственный Госбанк, чуть позже – собственную валюту (по инициативе того же Снельманна, профессора и сенатора, в нынешних учебниках именуемого «отцом финского национализма»), а также льготный налоговый кодекс. Судя по всему, Финляндию, как бы европейскую, но, в отличие от гиперактивной Польши, покладистую и рассудительную, Александр II рассматривал как «лабораторию» для экспериментов в преддверии неизбежных реформ. Уже в 1856-м он изволил принять участие в заседании финского сената, где долго рассуждал о роли земства и необходимости вовлечения его в управление, помимо прочего, к удивлению слушателей, заявив о желательности созыва сейма, не избиравшегося лет двадцать в связи отсутствием необходимости. А уже в сентябре 1863-го лично открыл первое заседание, сообщив в первых строках, что «Вам, представители великого княжества, достоинством, спокойствием и умеренностью ваших прений предстоит доказать, что в руках народа мудрого… либеральные учреждения, далеко не быв опасными, делаются гарантией порядка и безопасности». Речь, вызвавшая бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овации, была, как в свое время Александром I, произнесена не на «унизительном» русском, а по-французски, и, скорее всего, потому лишь, что Государь не лопотал на suomenkieli хотя бы в варианте pidgin.

И лавина сорвалась. Если ранее «финляндизация» шла сама собой, естественным путем, то теперь, под контролем регулярно отныне избираемого сейма, получившего, помимо всего прочего, право законодательной инициативы. Финляндизировалось все, на что только падал взгляд, от вывесок до русских народных песен в районе Выборга. Даже древние шведские конунги в некоторых учебниках, рекомендованных для народных училищ сеймом, именовались «финскими морскими королями», в газетах начали появляться карты, изображающие «Великую Финно-Угрию» до Урала и далее, а лекторы понесли в массы всю правду о древних протоуграх, от которых пошло решительно все. Все это было очень интересно, но пока что оставалось уделом особо просветленных активистов; массы же, хоть по мере сил и росли национально, но думали в основном на скучные бытовые темы. Зато экономика рвалась в зенит, не в последнюю очередь за счет реэкспорта в Европу российского сырья, активно закупаемого по «внутренним» ценам. Жить, в общем, становилось лучше, жить становилось веселее. Даже при суровом Александре Третьем.