Россия. Путь к Просвещению. Том 2

В «Историческом похвальном слове» прославляются присущие Екатерине «кроткая мудрость, божественная любовь к славе (источник всех дел великих), неутомимая деятельность, знание человеческого сердца, знание века», а также «ревностное желание довершить начатое Петром, просветить народ, образовать Россию, утвердить ее счастие на столпах незыблемых, согласить все части правления» [Карамзин 1998, 17: 90]. В Екатерине, как и в Петре, Карамзин видит «явление великих душ, полубогов человечества, которых непостижимое Божество употребляет в орудие Своих важных действий». Екатерина «явилась на престоле оживить, возвеличить творение Петра», была его «непосредственною преемницею» [Карамзин 1998, 17: 91].

Карамзин разделил «Похвальное слово» на три части, которые посвятил военным победам Екатерины, ее законодательным инициативам и филантропической деятельности.

Как и следовало ожидать, рассуждая о военной мощи России, Карамзин особо выделил победы над Османской империей, одержанные фельдмаршалами П. А. Румянцевым и А. В. Суворовым. Карамзин также коснулся победы России над шведами и высоко оценил роль Екатерины в разделе Польши. В первой части своего энкомия Карамзин принял «просвещенный» макиавеллистский взгляд на военные действия. С одной стороны, он счел, что «прелестная мечта всемирного согласия и братства» недостижима, поскольку «правило народов и государей не есть правило частных людей; благо сих последних требует, чтобы первые более всего думали о внешней безопасности; а безопасность есть – могущество» [Карамзин 1998, 17: 90] Он признавал, что Петр и Екатерина «хотели приобретений, но единственно для пользы России, для ее могущества и внешней безопасности, без которой всякое внутреннее благо не надежно» [Карамзин 1998, 17: 91]. Это было явное оправдание российской имперской экспансии. С другой стороны, уступая духу гуманности XVIII века, Карамзин хвалил Екатерину за то, что она, «будучи всегда готовою к войне, по особенной любви к справедливости никогда сама не разрывала мира» и поднимала меч только для обороны [Карамзин 1998, 17: 91].

Размышляя о военной экспансии, Карамзин прибег к традиционным клише. Оттоманская империя – «опасный враг России», ибо исламское государство было «природным и вечным неприятелем христиан» [Карамзин 1998, 17: 91]. Даже после возобновления мирного договора с Оттоманской Портой «скоро тайная злоба ее воспылала» [Карамзин 1998, 17: 95]. Крым, где проживали крымские татары, был «последним убежищем варваров» [Карамзин 1998, 17: 93]. Шведский король Густав, «ослепленный высокомерием и лживыми союзниками», объявил «беззаконную» войну России [Карамзин 1998, 17: 97]. Польские патриоты «испровергли древние законы» и «кипели злобою на Россию», и Суворов, «подобно Ангелу грозному, обнажил меч истребления». Теперь, по мысли Карамзина, польская шляхетская республика «без добродетели и геройской любви к отечеству есть неодушевленный труп». К концу своего царствования Екатерина «…оставила Россию на вышней степени геройского величия, обогащенную новыми странами, гаванями и миллионами жителей; безопасную внутри, страшную для внешних неприятелей» [Карамзин 1998, 17: 100].

Хотя Карамзин был рад, что Россия теперь в безопасности, во второй части «Похвального слова» он признал, что «одни законы могли быть основанием… гражданского счастия». По его мнению, Екатерина своими законами «уважила в подданном сан человека, нравственного существа, созданного для счастия в гражданской жизни» [Карамзин 1998, 17: 101]. Карамзин рассмотрел основные реформы Екатерины: разделение Сената на департаменты в 1763 году; секуляризацию монастырских земель в 1764 году; губернскую реформу 1775 года, когда была учреждена должность гражданских губернаторов; попытку создать губернские столицы; план реформирования судебной системы и борьбы с взяточничеством; Жалованную грамоту 1785 года, разрешившая дворянские губернские собрания; муниципальную реформу. Он одобрял эти инициативы как в отдельности, так и по их совокупному эффекту: «Ее [Екатерины] собственная мудрая рука постепенно образовала полную государственную систему монархической России, согласную с истинным счастием человека, следственно несогласную с печальным именем раба, которыми прежде гражданин назывался в отечестве нашем, и которое навсегда уничтожилось Екатериною» [Карамзин 1998, 17: 124]. Он ставил императрице в заслугу, что ее «новое учреждение пресекло многие злоупотребления господской власти над рабами», напомнив «малочисленным» тиранам-помещикам, что «быть господином есть, для истинного дворянина, быть отцом своих подданных» [Карамзин 1998, 17: 120]. В то же время он хвалил Екатерину за то, что собственность господ стала «неотъемлемой» [Карамзин 1998, 17: 123].