Россия. Путь к Просвещению. Том 2

По некоторым фрагментам «Писем» можно заключить, что путешественник, воспевающий европейское искусство, культуру и природу, тем не менее гордится тем, что он русский. В письме 75 он говорит барону, что женщины в Москве красивы и удивительно умны [Карамзин 2005: 168]. В письме 100 путешественник хвалит мелодраму Буйи «Петр Великий». После заключительной сцены, в которой царь обнимает жену (будущую императрицу Екатерину I), путешественник заключает: «Я отираю слезы свои – и радуюсь, что я Руской» [Карамзин 2005: 292]. В письме 103 путешественник упрекает Пьера-Шарля Левека, автора «Российской истории», за то, что он «унижает» Петра Великого и порицает русских за подражание иностранцам [Карамзин 2005: 306–308]. Тем не менее путешественник относится к русским не без критики. В письме 108, сравнивая поведение нетрезвых русских и французов, он заключает: «Розница та, что пьяный Француз шумит, а не дерется» [Карамзин 2005: 328]. В письме 137 путешественник жалуется, что образованные русские предпочитают говорить по-французски, а не на родном языке: «Не стыдно ли? Как не иметь народного самолюбия?» – спрашивает он [Карамзин 2005: 410].

Однако происхождение значит для путешественника меньше, чем общность с человечеством в целом. В письме 103 он заявляет: «Все народное ничто перед человеческим. Главное дело быть людьми, а не Славянами. Что хорошо для людей, то не может быть дурно для Руских; и что Англичане или Немцы изобрели для пользы, выгоды человека, то мое, ибо я человек!» [Карамзин 2005: 308]. В письме 67, описывая долину Гасли, близ Берна, путешественник сетует:

Для чего не родились мы в те времена, когда все люди были пастухами и братьями! Я с радостию отказался бы от многих удобностей жизни (которыми обязаны мы просвещению дней наших), чтобы возвратиться в первобытное состояние человека… Теперь жилище и одежда наша покойнее: но покойнее ли сердца? Ах, нет! Тысячи забот, тысячи беспокойств, которых не знал человек в прежнем своем состоянии, терзают ныне внутренность нашу, и всякая приятность в жизни ведет за собою тьму неприятностей [Карамзин 2005: 170].

Таким образом, мировоззрение карамзинского путешественника нельзя назвать последовательно ни прогрессивным, ни консервативным: скорее, оно одновременно и прогрессивно, и консервативно. Путешественник – человек эпохи Просвещения, и как таковой он восхищен достижениями человечества: философией, искусством, веротерпимостью, свободой вращаться в обществе, в том числе среди умных женщин, политическим разнообразием и свободой. Он космополит, который чувствует себя как дома, обсуждая философию с Кантом, Гердером и другими мудрецами, не смущаясь в обществе иностранцев от того, что он русский. В то же время он ретроспективный утопист а-ля Руссо: ему нравится природное состояние и кажется, что в сердечных делах первобытные люди были более близки, чем современные. В отношении религии он христианин; если говорить о его политических предпочтениях, то порядок и монархию он предпочитает республиканской разрозненности. Если бы ему пришлось жить в республике, где «дыхание легче и свободнее», он избрал бы «добродетельную» республику, где женщины дисциплинированы и ведут домашний образ жизни. Однако если бы ему предоставили настоящую свободу политического выбора, он вообще не стал выбирать. Путешественник, как и сам Карамзин в 1791 году, был порождением старого режима, более озабоченного индивидуальной добродетелью, чем национальной политикой. В письме 114, где французский кардинал Ришельё критикуется как «хитрый министр, но свирепый человек», путешественник сравнивает его с чудовищем, которое Вольтер назвал Политикой в «Генриаде» (1723):

Дщерь гордости властолюбивой,Обманов и коварства мать,Все виды может принимать:Казаться мирною, правдивой,Покойною в опасный час;Но сон вовеки не смыкаетЕя глубоко-впавших глаз;Она трудится, вымышляет;Печать у Истины берет,И взоры обольщает ею;За Небо будто восстает,Но адской злобою своеюРазит лишь собственных врагов[Карамзин 2005: 342].