Россия. Путь к Просвещению. Том 2

В начале XVI века московская элита объясняла положение своего государства в мире на основании одной из двух всеобъемлющих теорий. Согласно первой, другим государствам подобает выказывать почтение к великому князю на том основании, что его родословная восходит к Цезарю Августу. Согласно второй, Москва понималась как Третий Рим. Эти теории утверждали превосходство Москвы над конкурирующими государствами, а также уверяли простой народ в том, что Бог и история благоволят правящему дому. В Смутное время, когда династическая преемственность прервалась, русские с тревогой искали способ восстановить пошатнувшуюся легитимность престола. Они внимали самозванцам вроде Лжедмитрия I, уверявшего, что династическая линия, восходящая к Рюрику, не прервалась. Также предлагались различные способы «избрания» великого князя: патриаршее назначение, провозглашение в боярской среде, решение Земского собора 1613 года. Однако, несмотря на то, что Земскому собору удалось восстановить политическую стабильность, основное значение в преодолении последствий Смутного времени приписывалось не представительным институтам, а божественному поставлению царя. После 1598 года крупнейшие мыслители последующих десятилетий – Авраамий Палицын, Иван Тимофеев и автор «Нового летописца» – считали нравственное здоровье страны залогом царской легитимности и мира внутри страны. Иными словами, они считали политическую легитимность не выражением народной воли или следствием соблюдения установленных избирательных процедур, а нравственной данностью, вытекающую из послушания страны Богу. В середине XVII века даже самые строгие критики власти – протоиерей Аввакум, дипломат Григорий Котошихин, бунтарь Стенка Разин – разделяли идею о том, что справедливое государство может функционировать только под божественным покровительством. Именно поэтому Аввакум и Разин собирали каждый своих сторонников под знаменем Бога и «законной» церковной власти.

Свобода и ее пределы

Учитывая, что русским были чрезвычайно важны повиновение царю и его легитимность, государство не слишком поощряло свободу. Православные христиане отождествляли свободу с послушанием божественному закону. Однако русские были склонны возвышать князя над другими людьми. Эта тенденция усилилась из-за избирательного понимания Иосифа Волоцкого в том, что царь «властию же подобен есть вышняму Богу». Также влияние оказало мнение Ивана IV о том, что царь возвышается над остальными христианами и отличается от них. Обожествление самодержца привело к тому, что царь стал менее склонен получать советы от подданных и прислушиваться к ним, а подданные воздерживались от советов, особенно в форме наставления.

Во времена потрясений, какими были, например, опричнина в 1560-х годах или социальные потрясения Смутного времени, цари правили жестко, и даже тиранствовали. Иван IV и Борис Годунов стали в глазах своих критиков «мучителями» из-за того, что на основании ложных доносов уничтожали своих врагов, а при усмирении противников прибегали не к убеждению, а к принуждению. Запуганные таким способом правления, большинство приближенных либо гласно поддерживали деспотичную политику царя, либо молча наблюдали за ней. Лучшие московские мыслители – вспомним Палицына, Тимофеева и автора «Нового летописца» – предались фатализму, считая войну и тиранию Божьей карой по отношению к грешному народу, которую нужно перенести до конца с терпением или с горькой безысходностью. Самый последовательный из создателей такой теодицеи, автор «Нового летописца», казалось, иногда полагал, что перед лицом разгневанного Бога люди вообще несвободны.

Ограничения политической свободы в Московском государстве были достаточно реальными, так что впоследствии даже историки, защищавшие самодержавие, подобно Карамзину, сетовали на ущерб, нанесенный тиранами. Однако история страны не сводилась к этим ограничениям: те же самые религиозные постулаты, на которые опиралось самодержавие, утверждали свободу христиан и оправдывали их сопротивление нечестивым правителям.