Россия. Путь к Просвещению. Том 2

Практически каждый русский мыслитель екатерининского периода либо служил в правительстве, либо был ему подотчетен. В аналитических целях мы рассматривали этих мыслителей в той очередности, которая обусловлена степенью их непосредственной вовлеченности в государственные дела. Так, Никита Панин и Гавриил Державин занимали высокие посты. Панин возглавлял Коллегию иностранных дел, Державин был кабинет-секретарем Екатерины, а позже – министром юстиции при Александре I. Денис Фонвизин был секретарем Панина, а в 1778 году выполнял дипломатическое поручение во Франции. Его влияние на политику осуществлялось через Панина. Арсений (Мацеевич) и Платон (Левшин) были видными церковными иерархами, но также и государственными чиновниками в Святейшем Синоде. Иван Третьяков и Семен Десницкий преподавали в Московском университете и поэтому работали под надзором правительства, но не имели прямого политического влияния. Николай Новиков недолго был секретарем подкомитета Уложенной комиссии, но вскоре пошел собственным путем: он оказывал влияние через свои публикации, через масонские связи, и через свой пример добродетельного человека, но не через правительственную должность. Александр Радищев бесцельно трудился на Петербургской таможне, занимая синекуру без политического влияния. Михаил Щербатов был младшим офицером в армии, затем придворным историком и герольдмейстером Сената; однако, как и Радищев, он никогда не пользовался доверием императрицы. Николай Карамзин до 1803 года был независимым интеллектуалом, а затем принял должность придворного историка. Однако он практически не оказывал прямого влияния на политику правительства, о чем свидетельствует холодный прием его «Записки о древней и новой России».

Ни близость этих мыслителей к Екатерине, ни их формальное участие в официальных обсуждениях не дают удовлетворительного объяснения их политическим взглядам. В начале своей политической карьеры Панин выступал одним из наставников Екатерины, но к концу жизни императрица считала его своим критиком и врагом. Точно так же Державин, по мере своего продвижения по Табели о рангах, переходил от восхищения Екатериной к ее резкой критике. Радищев, скромный таможенный чиновник, в основном молча наблюдал за деятельностью правительства и лишь затем стал его самым яростным критиком. Десницкий и Карамзин, далекие от политического влияния, придерживались резко противоположных мнений о государстве и политике. Арсений Мацеевич и Платон Левшин соглашались в вопросе о судьбе монастырских земель, но по-разному относились к государству: Арсений был в конфронтации с Екатериной, а Платон какое-то время льстил ей и приспосабливался.

Также неудовлетворительны будут попытки механически связать политические взгляды мыслителей с их сословным происхождением. Крепостное право защищали как Щербатов, отпрыск старой аристократии, так и Державин, человек более скромного происхождения, но разбогатевший на службе Екатерине. Карамзин, интеллектуал, не имевший доходов от поместья, написал замечательную повесть об эмоциональной травме, которую нанес молодой крепостной девушке похотливый дворянин. Впоследствии, тем не менее, он защищал крепостное право как институт. С другой стороны, Панин, простой дворянин по рождению, который стал экономически более обеспеченным за время своей долгой государственной службы, к концу жизни стал относиться к крепостному праву скорее критически, чем с поддержкой. Радищев, происходивший из более богатой помещичьей семьи, чем Щербатов, выступал категорически против крепостного права.

Отношение различных мыслителей к политике и обществу также нельзя удовлетворительно объяснить степенью их вовлеченности в общественную жизнь. Конечно, в середине XVIII века наблюдался значительный рост количества книжных и периодических изданий, начало расцвета русского театра, стабильный рост грамотности среди дворянства и быстрое развитие Московского университета как центра интеллектуальной деятельности. В совокупности эти тенденции способствовали зарождению в России гражданского общества. Однако в эпоху Екатерины оно все еще находилось в стадии становления и не было независимым от государства. В морализирующих журналах можно было обличать порок и даже иногда получать за это высочайшую похвалу, но недопустимым считалось обличать злодеев поименно без опасения навлечь неудовольствие императрицы.

В результате многие русские мыслители «наступали на горло собственной песне». Новиков подвергал самоцензуре свои публикации, ограничиваясь умеренной сатирой и безобидными трактатами о добродетели. Платон лишь с иностранцами открыто говорил о политике и страшнейших несправедливостях в стране. Державин и Радищев каждый по-своему пытались обмануть цензоров в своих подражаниях иностранным литературным формам. Державин критиковал империю под видом «переводов» или «подражаний» классической поэзии. Радищев включил свою филиппику против социальной несправедливости в описание путешествия по образцу английского романа.