Россия. Путь к Просвещению. Том 2

Более масштабным вопросом в церковно-государственных отношениях была разработка этически корректной и политически выполнимой политики в отношении иных христианских конфессий и нехристианских религий. В своем «Наказе» Екатерина высказывала себя одновременно истинной дочерью православной церкви и благодетельной защитницей инославных конфессий. Для преодоления внутренних противоречий в своей позиции она прибегла к типичному для просвещенных абсолютистов чередованию государственного регулирования религиозных меньшинств и признания их права на свободу вероисповедания. Сопротивление веротерпимости у Арсения было характерно «эксклюзивистского» православия. Миротворческий настрой Платона по отношению к старообрядцам показывает, что некоторые иерархи официальной церкви могли быть терпимы к иным способам отправления ритуала или богослужения, если речь не шла о догматических разногласиях. Однако к западным христианским конфессиям Платон относился негативно, именно из-за вероучительных разногласий между православием и католицизмом. Теоретически платоновский взгляд на государя как на «кормителя» Церкви полагал пределы его веротерпимости; но на практике в конце 1780-х годов Платон защищал Новикова от преследований, а позднее, в 1790-х годах, говорил о веротерпимости как о принципе справедливого правления. Платоновская позиция по вопросу о веротерпимости была церковной версией екатерининской расчетливой двусмысленности.

Панин и Фонвизин выступали за православное государство, но также поддерживали концепцию частной свободы, которая предполагала свободу богослужебных собраний и отказ от давления на религиозные общины со стороны государства. Их попытка преодолеть разрыв между официальной церковью и инославными конфессиями была не столько прагматичным, сколько принципиальным решением. С 1760-х годов, когда Фонвизин перевел «Альзиру» Вольтера, он считал, что «истинное христианство» проистекает из признания братства и разнообразия людей. Новиков, Щербатов и Карамзин также подчеркивали роль Церкви в жизни России, но выступали за веротерпимость. Новиков считал веротерпимость хорошей политикой, поскольку она подчеркивала совесть и разум – главные составляющие человеческого достоинства. Кроме того, будучи масоном, Новиков был лично заинтересован в том, чтобы будущее государство не просто стало веротерпимым, но было построено на основании договоренности между всеми христианскими конфессиями. Щербатов, осуждая суеверие и фанатизм, считал православие «истинной верой» и историческим шагом к «просвещению» России. В своей утопии «Путешествие в землю Офирскую» он изобразил просвещенных граждан, нравственное поведение которых контролируется государственными чиновниками и священниками. Таким образом, подобно Томасу Мору и Жан-Жаку Руссо, он выступал за гражданскую религию, основанную на разуме и свободную от суеверий. Единственно необходимым верованием в щербатовской утопии была вера в Высшее существо.

Как и Щербатов, Карамзин придерживался христианского рационализма и был враждебно настроен к нетерпимости и суевериям. В молодости он, казалось, был сторонником веротерпимости, потому что ему была ненавистна перспектива контроля над людьми со стороны официальной церкви, а гонения по религиозному признаку он считал недопустимыми в цивилизованном обществе. Однако в наполеоновскую эпоху Карамзин оказался ревностным поборником народных обычаев, защищая их от французского космополитизма и революционного универсализма. Таким образом, он поддерживал официальную Русскую церковь как оплот против французского деспотизма. Однако защита государственной церкви не мешала ему призывать к терпимости по отношению к иным конфессиям. Для Карамзина в условиях религиозно разнородного государства веротерпимость была вопросом элементарного политического благоразумия. Он также считал, что веротерпимость согласуется с христианским идеалом свободы совести.