Россия. Путь к Просвещению. Том 2

«…Ты порфиророден,Прямой твой долг есть долг небес:И мира царь есть раб Господень,Взыщи премудрости словес:Священна доблесть – право к власти;Лишь правда – над вселенной царь;Благоволеньем к смертных частиВсевышний зиждет свой алтарь»…«Ищи», твердит ему, «в незлобьиТы образца делам своим:Престола хищнику, тирануПрилично устрашать рабов;Но Богом на престол воззваннуЛюбить их должно, как сынов»[Державин 1868–1878, 2: 95].

В столице стихотворение передавалось из уст в уста, особенно девятая строфа. Друзья Державина опасались, что он пострадает за то, что имел дерзость намекнуть на тиранию Павла, но император решил не наказывать поэта. В награду Державину Павел прислал золотую табакерку, усыпанную бриллиантами. Ответив именно так, Павел проявил проницательность: наказав Державина, он тем самым признал бы «истинность» обвинений поэта. Сам Державин защищал свое стихотворение, указывая, что Павел унаследовал трон законным путем, и поэтому его нельзя обвинить в «хищничестве». По мнению Державина, у Павла не было причин обижаться на девятую строфу [Державин 1860: 429–430]. «Интрига» вокруг поэмы Державина показывает, насколько запутанной областью стала в конце просвещенного века литературная политика.

Так, в 1797 и 1798 годах в своих стихах Державин льстил императору и в целом считал его многообещающим царем; в то же время поэт намекал, что Павел рискует впасть в тиранию, что чревато страшными последствиями. Поэт не решился осудить методы правления Павла, хотя очевидно, что царский произвол ему не нравился. Неудобная правда заключается в том, что к концу века Державин был сформирован этой системой, и поэтому не мог ее категорически осудить, а после своего разочарования в Екатерине он стал слишком реалистичным, чтобы принять систему целиком. В каком-то смысле Державин был одновременно и бенефициаром, и пленником самодержавия. К концу жизни он и его вторая жена владели более чем двумя тысячами душ в нескольких губерниях, а также двумя каменными домами в Петербурге [Державин 1860: 368–369]. Эта собственность держала Державина «в золотой клетке». Конечно, Державин по-прежнему отстаивал идеалы Просвещения как лучшие из доступных человечеству, но он уже не мог заставить себя поверить, что в грязном мире российской политики они хоть что-то значат. Если современный циник – это разочарованный идеалист, то Державин стал циником. Именно к такому итогу с неизбежностью вела свойственная ему бескомпромиссность истинной веры в идеал.

Эмоциональный разрыв Державина с императором произошел не столько из-за разрушенного идеализма, сколько из-за небрежного отношения Павла к генералу А. В. Суворову. Державин составил хорошее впечатление о Суворове еще в 1774 году, во время подавления Пугачевского восстания. Позднее поэт воспевал Суворова в оде на взятие Измаила и во многих других стихотворениях 1790-х годов. К концу 1795 года поэт и полководец стали близкими друзьями. Когда в феврале 1797 года Павел сослал Суворова в его имение, Державин был потрясен: как видно из стихотворения «К лире» (написано в 1797 году, опубликовано в 1808 году), опала Суворова толкнула поэта полностью отвернуться от государственных дел [Державин 1868–1878, 2: 85][47]. Возвращение полководца к командованию войсками Державин приветствовал в стихотворении 1798 года «На победы в Италии» (опубликовано в 1799 году), в котором меч Павла – «щит царей Европы», а Суворов – «герой», «веков явленье чуда» [Державин 1868–1878, 2: 167]. В длинном стихотворении «На переход Альпийских гор» (1799) Державин предпринял попытку увековечить подвиг Суворова, преодолевшего Швейцарские Альпы в октябре 1799 года. В нем полководец назван «Геркулесом российском» [Державин 1868–1878, 2: 177], уподоблен Цезарю и Ганнибалу [Державин 1868–1878, 2: 178]. И Павел, и Суворов в стихотворении призваны «решить спор ада с небесами», порожденный Французской революцией [Державин 1868–1878, 2: 180].

Хотя в стихотворениях 1798–1799 годов, посвященных Суворову, Державин сохранял политическую благопристойность, восхваляя не только Суворова, но и Павла, расположение Державина к полководцу было очевидным. Оно проступает в начальных строках замечательного стихотворения «Снигирь» (1800), написанного на смерть Суворова: «Что ты заводишь песню военну / Флейте подобно, милый снигирь? / С кем мы пойдем войной на Гиену? / Кто теперь вождь наш? Кто богатырь? / Сильный где, храбрый, быстрый Суворов?» Заключительные строки стихотворения подводят черту: «Львиного сердца, крыльев орлиных / Нет уже с нами! – что воевать?» [Державин 18681878, 2: 220].