Россия. Путь к Просвещению. Том 2

В своем великолепном стихотворении Державин пытается осмыслить сложное наследие «Потемкина». С одной стороны, в нем он признает военные успехи князя Таврического, воспевает его любовь к отечеству и правосудию, признает за ним статус героя. Поскольку Потемкин действовал в согласии с Екатериной, его достижения принадлежали также и ей, так что репутацию императрицы нельзя было отделить от репутации ее главнокомандующего. Неудивительно, что Екатерина оплакивала смерть Потемкина. С другой стороны, в поэме отмечается, что победы Потемкина куплены дорогой ценой. Во сне он мог видеть, что армии вступают в бой по мановению его руки и одерживают победы, внушая страх противникам-мусульманам. Но в реальности бой под Измаилом был отчаянным: повсюду брызги крови, пушечные раскаты, адский грохот битвы. На взгляд Державина, Потемкин был героем, но не без упрека. Он был холодным и безжалостным, как Юлий Цезарь, храбрым, но продажным, как Велизарий, грозным в бою, как Алкивиад, но, подобно ему, политически неблагонадежным. Намеренные сравнения Потемкина с Цезарем, Велизарием и Алкивиадом наводят читателя на мысль, что героизм Потемкина будет и в последующие века неоднозначным.

Самый смелый ход поэмы – появление Державина в образе «глубокой думы». Авторское «я» воспевает героизм Потемкина и тем самым обеспечивает генералу бессмертие. Гром водопада, увековечивающий память о Потемкине, – это в итоге гром стихов поэта: их вечное звучание, их нестареющая красота даруют небезупречному герою жизнь после могилы. Конечно, Державин принял на себя традиционную роль древнего сказителя – он живой голос общины, воплощение ее совести и самой справедливости, а значит, он выполняет священный долг хранителя памяти сообщества. В этом сказитель-Державин затмевает и Потемкина, и императрицу Екатерину, ибо только он может увековечить их славу. В российском контексте подобное самоутверждение, хотя и освященное литературной традицией, было головокружительным. Поэтому его культурное значение не должно остаться незамеченным: отныне в русской политической мысли писатель будет не выступать моральным арбитром, но и выносить, как судья истории, приговор царям и их приближенным.

Но в державинской эпитафии Потемкину все же прозвучала одна дрогнувшая нота. Водопад стихов может греметь вечно, как вечно гремит в лесу водопад Кивач. Но его звучание теряется в окружающих деревьев, и в отдалении затихает. Державин надеялся, что его прекрасные стихи потрясут слушателей, но все же понимал, что их действие со временем ослабнет.

В декабре 1791 года Екатерина назначила Державина своим кабинет-секретарем. Официально эта должность не давала ему таких обширных бюрократических полномочий, как, например, должности обер-прокурора Синода или генерал-прокурора Сената, или членство в самых значимых коллегиях (военной, например). Тем не менее власть статс-секретаря была значительной, поскольку у него было право прямого доступа к императрице. Екатерина поручила Державину осуществлять надзор за законностью решений, выносимых Сенатом, а также принимать прошения. Другими словами, Державину отводилась роль стража законности и привратника [Державин 1860: 313–314].

Если бы Державин был беспринципным карьеристом, он мог бы использовать свое положение, чтобы обезвредить врагов, расширить свое политическое влияние, воздействовать на добрую волю императрицы. Вместо этого он принял на себя роль неподкупной совести императрицы, а поскольку совесть в имперской политике – непозволительная роскошь, эта роль была для него опасна. Какое-то время Екатерина использовала его для обуздания жадности чиновников и контроля за Сенатом, но не дала ему той полноты власти, которая была бы ему необходима, чтобы воплотить собственное понимание должности. В итоге генерал-прокурору Сената и другим высокопоставленным чиновникам удавалось мешать работе Державина, отказывая ему в информации, необходимой для надзора. В своей автобиографии Державин лаконично отметил, что императрица знала о бюрократических манипуляциях его противников, но позволяла им досаждать ему. Его лучшее время в должности кабинет-секретаря продлилось всего семь месяцев, хотя на посту он пробыл более года [Державин 1860: 322].