Россия. Путь к Просвещению. Том 2

Было ли приписывание евреям культурной враждебности по отношению к русским у Державина психологической проекцией его собственной ненависти к ним либо страха перед ними? Возможно, Державин таил обиду на евреев за «несправедливое» обвинение, выдвинутое против него после инспектирования ситуации в Белоруссии в 1799 году. Согласно этой жалобе, о которой Державин рассказывал в мемуарах, решительно отрицая ее как вымысел, он избил еврейскую женщину, из-за чего у нее случился выкидыш [Державин 1860: 431–433]. Однако наиболее вероятным объяснением его высокомерия по отношению к евреям было то, что его статус «просвещенного» чиновника бюрократического абсолютистского режима давал ему право «решить» еврейскую проблему, как диктовал «разум» и предлагали «лучшие практики» современных европейских государств.

Не требуется большого воображения, чтобы понять, что Державин стремился использовать принципы Просвещения и благозвучную политику веротерпимости российского правительства для переделки евреев через подавление их традиционной культуры и древних религиозных обрядов. Конечно, по своим непосредственным последствиям, то есть по степени затруднения жизни подданных-евреев, такая политика репрессивной веротерпимости может, на первый взгляд, напоминать «консервативный» или даже «традиционный» антисемитизм. Однако среднесрочные и долгосрочные последствия державинских «решений» еврейского вопроса были исторически более опасны для евреев, поскольку его цели выходили далеко за рамки «ограниченной» задачи их религиозного обращения.

Державинское «Мнение» стало основой политической программы Еврейского комитета, созданного в ноябре 1802 года Александром I. Однако выход Державина из состава комитета в 1803 году и его смещение с поста министра юстиции подорвали его влияние на политику в отношении евреев. Кроме того, его идеи встретили энергичного противника в лице Михаила Сперанского, который в 1803 году был восходящей звездой министерства внутренних дел. Он призывал предоставить евреям «как можно меньше ограничений и как можно больше вольностей» [Dubnow 1916, 1: 340]. В «Положении об устройстве евреев» 1804 года, которое Дубнов иронично назвал «еврейской конституцией», отвергались ключевые элементы плана Державина. Так, Положением подтверждался законный статус кагалов; евреям был предоставлен открытый доступ в российские школы, с сохранением права создавать «светские» школы для своих детей; отменялось двойное налогообложение еврейских ремесленников и предпринимателей. Однако Положение 1804 года также вводило в действие некоторые из предложений Державина. Евреям запрещалась торговля спиртными напитками и сдача земли в аренду христианам. Им предписано было переселиться из деревень в города черты оседлости. Если бы этот план был реализован на практике, он привел бы к изгнанию из жилищ до полумиллиона евреев. Новое положение также обязывало использовать русский, польский или немецкий язык в еврейских школах, а евреи, занимающие какую-либо должность, обязаны были знать один из этих языков [Dubnow 1916, 1: 342–355]. На основании этих элементов Положения можно судить, что долгосрочная программа правительства совпадала с целью Державина – ослабить приверженность евреев своей традиции путем приобщения их к современной, «просвещенной» культуре. Новые языковые требования также свидетельствовали о том, что к первому десятилетию нового века правительство осознало важность языка как маркера национальной идентичности.

Статус крепостных

В феврале 1803 года правительство предприняло символический шаг к ограничению крепостного права в империи, разрешив владельцам крепостных крестьян освобождать их на основании взаимной договоренности. Главный автор так называемого Указа о вольных хлебопашцах, граф С. П. Румянцев, обосновывал эту меру моральными соображениями. Однако это предложение также явилось результатом предшествующих обсуждений в Негласном комитете по поводу отмены крепостного права[56]. В политическом плане принятию нового указа было трудно противодействовать, поскольку сам царь желал сделать этот шаг. Тем не менее Державин выдвинул три основания против принятия указа. Во-первых, он утверждал, что указ не окажет особого влияния на крестьянство – разве что вызовет недовольство у тех крепостных, которые не получат свободы. Во-вторых, он назвал поборников проекта «якобинской шайкой», считая, что их радикальная политика угрожает основам российского государства. В-третьих, он опасался, что в случае успеха появится группа свободных крестьян, которые выйдут из-под контроля не только дворянства, но и государства, и станут опасны и тем и другим [Державин 1860: 485–488]. Державин предпочел бы план, который позволил бы губернским предводителям дворянства экспериментировать с методами улучшения крестьянского вопроса. Даже осторожный Н. К. Шильдер, написавший самую исчерпывающую биографию Александра I, подчеркивал одиночество Державина в дебатах об отмене крепостного права [Шильдер 1904, 2: 110].