Россия: у истоков трагедии 1462-1584

Поистине редчайший в России случай, когда интересы государства полностью совпадали с интересами общест­ва. Когда, иначе говоря, одна и та же мера оказывалась выгодной и тому и другому. Похоже, Носов прав: логика действий правительства точно отражала процесс дефео- дализации московского общества. Деньги, казалось, и впрямь выигрывали войну против барщины, покуда...

Покуда самодержавная революция не смела с лица земли и Великую Реформу, и Правительство компромис­са, а заодно и его политическую базу.

ЕЩЕ ОДНА ЗАГАДКА

Но было ли эпохальное поражение реформаторов 1550-х неотвратимо или имеем мы тут дело просто с сум­мой ошибок неопытных политиков? Другими словами, бы­ла ли средневековая «большевистская революция» XVI ве­ка судьбою России?

Я знаю, что у меня нет предшественников и очень мало единомышленников не только в том, как я отвечаю на этот роковой вопрос, но и в том, что я вообще его ставлю. Од­нако никто ведь, кроме самых унылых детерминистов, не станет, я думаю, утверждать, что аналогичный откат в средневековье в XX веке был неотвратим, неизбежен, фатален. На самом деле, как пытался я очень подробно показать в «России против России», не видать бы больше­викам Октябрьской революции, как своих ушей, не толкни императорское правительство в 1914-м страну в совер­шенно ненужную ей мировую бойню⁹.

Да, ошибка была усугублена либералами, не догадав­шимися после февраля 1917-го вызволить Россию из ро­ковой для нее войны. Да, сумма этих ошибок действитель­но сделала цивилизационную катастрофу XX века неот­вратимой. Но ведь не перестали они от этого быть ошиб­ками.

Я настаиваю на этом именно потому, что, оперируя представлениями о неизбежности и судьбе, мы не только перелагаем ответственность за исторические события на анонимные силы вместо живых, реальных, ошибавшихся людей. Мы, что еще важнее, лишаем себя возможности учиться на их ошибках — способствуя тем самым, пусть невольно, их повторению. Еще хуже, отнимаем мы таким образом у истории ее главную функцию — учить нас.

Как бы то ни было, если применимо это рассуждение к большевистской революции XX века, то почему, собствен­но, неприменимо оно к ее аналогу в XVI? Может быть, раз­гадка в том, что политические ошибки 1908— 1917 гг. не толь­ко живы в нашей памяти, но и расписаны во всех подробнос­тях в тысячах томов, тогда как ошибки 1549—1560-го темны и мало кому известны?

Присмотримся к ним, коли так, попристальнее.

ОШИБКИ РЕФОРМАТОРОВ 1550-х

Выполнить завещание Ивана III и отобрать наконец земли у церкви правительство не сумело, хотя и делало такие по­пытки. А.А. Зимин пишет: «Есть все основания считать твор­цом царских вопросов [Стоглавому Собору] Сильвестра... Анализ идейного содержания... вопросов показывает несо­мненную близость их составителей к нестяжателям, факти­ческим главой которых в середине XVI века был Силь­вестр»¹⁰. На мой взгляд, это слишком сильное утверждение. Едва ли Сильвестр был главою нестяжателей. Но бесспор­но — он был убежденным сторонником секуляризации. По­этому, продолжает Зимин, «назревало столкновение между правительством Адашева и Сильвестра, стремившимся ис­пользовать заинтересованность боярства в ликвидации зе­мельных богатств церкви, и иосифлянским руководством церкви, возглавлявшимся Макарием»¹¹. На Стоглавом Собо­ре противники встретились лицом к лицу. Можно сказать, что это и был тот самый второй штурм церковного землевла­дения, который так и не успел провести в свое время Иван III. Но как же бездарно был он подготовлен!

Буквально накануне Стоглава в число высших иереев был введен рязанский епископ Кассиан. Но он оказался единственным из десяти участников Собора противником иосифлян. Уже такая раскладка сил внутри церковной иерархии предсказывала правительству — несмотря на всю резкость царских вопросов — несомненный проиг­рыш. Кадровые перестановки в иерархии происходят, но начинаются они только после Стоглава. Точно так же, как Иван III низложил после Собора 1504 главного иосиф- лянского инквизитора архиепископа новгородского Генна­дия, низложен был теперь Феодосий, тоже новгородский архиепископ, не уступавший Геннадию в непримиримости. Но когда? Через три месяца после рокового голосования. И лишь в ноябре 1552-го назначен был на его место нестя­жатель Пимен. Тогда же игуменом Троицы назначается идеолог нестяжательства Артемий, а игуменом суздальско­го Евфимьевского монастыря — его соратник Феодорит.

Все это имело бы смысл, если б правительство готови­ло новый, третий секуляризационный штурм. Но оно его не готовило. Более того, оно не сумело помешать Мака- рию организовать, как мы помним, инквизиторский про­цесс над еретиками в октябре 1553-го, в который он ис­кусно втянул и Артемия, и Феодорита, а заодно и еписко­па Кассиана, добившись их отстранения и ссылки (Артемий, впрочем, бежал из Соловецкого монастыря в Литву, где разделил с Курбским судьбу политического изгнанника). И не пришло правительство на выручку соб­ственным идеологам. Такова была его первая ошибка.