Россия. XX век начинается…

Видная российская революционерка А.М. Коллонтай, не ладившая с Лениным из-за своего пристрастия к реализации «сексуальной революции» в Стране Советов и не разделявшая взглядов Сталина на «форсированные методы» индустриализации и коллективизации, в своем дневнике записала: «Что-то в нем “магическое”. Это сила великих натур. В нем сильно то излучение воли, которое подчиняет человека. Попадешь в орбиту излучения, и уже нет сопротивления, своя воля “растворяется”… Ленин, например, этим свойством не обладал. Он подчинял себе людей силой логики, превосходством своего интеллекта. В присутствии Ленина человек оставался самим собою, с ним можно было спорить, доказывать. Обычно он побеждал в споре и этим обезоруживал. Со Сталиным сдаешься сразу, еще до спора. В этом его сила. Его воля такова, что ее надо принять или отойти от него совсем». Она считала, что таков был результат его постоянной работы над собой. «Сталин сам говорил некоторым своим близким соратникам: “Моя дневная норма чтения – страниц пятьсот”. И так было почти в течение всей его сознательной жизни. Для этого еще в юношеский период он выучил технику и приемы скорочтения. Чтение пятисот страниц каждый день, несмотря ни на какие обстоятельства, стало для него одним из самых эффективных способов культивирования и развития личной воли»[133].

Общепризнанно, что у Сталина была недюжинная сила воли. В младенчестве нетрезвый отец Бесо Джугашвили случайно наступил тяжелым сапогом на левую ножку сына и раздавил средний и безымянный пальцы ребенка. Местный фельдшер так неловко забинтовал их, что они срослись. Они с годами превратились в неподвижный нарост, не только затруднявший ходьбу, но и причинявший боль в неудобной обуви. Поэтому Сталин носил мягкие сапоги, подогнанные под дефект ноги, спал в носках, ходил вразвалку, чтобы окружающие не замечали хромоты, а в Кремле полы были покрыты ковровыми дорожками.

Во время организации побега из Мехетского замка революционера С.А. Тер-Петросяна, носившего партийный псевдоним Камо, Сталин во время облавы в поезде неудачно спрыгнул из вагона и повредил в локте правую руку. Она начала «усыхать», стала короче левой и навсегда потеряла гибкость. Писать он мог, а вот стрелять не только из ружья, но и из пистолета был не в состоянии. Понятно, почему никто не говорит о «вожде на охоте»! На кадрах кинохроники с XVII съезда ВКП(б) видно, что он не может пользоваться тяжелой снайперской винтовкой: ему было трудно поднять и держать ее в руках горизонтально.

В документальном фильме о Параде Победы во время движения к Мавзолею правый обшлаг маршальской шинели Сталина свисает мешком! Поэтому его постоянным атрибутом стала курительная трубка, скрывающая увечье благодаря согнутому локтю, а на фотографиях и картинах он постоянно прячет правую руку за отворотом френча или мундира или опирается на нее, сжатую в кулак. Из-за этого он не любил ездить верхом: управлять конем с таким недостатком крайне затруднительно. Поэтому рассказ Мережковского об ограблении Сталиным Тифлисского банка, почему-то принятый на веру либеральными сочинителями, является немыслимой фантазией эмигрантского писателя – хорош террорист, который не может применить ни огнестрельное, ни холодное оружие!

Ровесники Сталин и Троцкий сформировались как политические деятели в годы Гражданской войны и НЭПа, и один из лирического поэта и слушателя православной семинарии, а другой – из «гражданина мира» превратились в прагматичных реалистов. Ну а декларировать взаимосвязь между их национальной принадлежностью и теоретическими взглядами – это в лучшем случае ветхозаветное фарисейство. Ленин по-житейски заметил, что обрусевшие инородцы – всегда бóльшие великорусские шовинисты, чем сами русские[134].

Сохраняя в быту некоторые домашние обычаи, Сталин и Троцкий одинаково не переносили, когда кто-то даже нечаянно подчеркивал их национальность!

Троцкий говорил, что «национальный момент, столь важный в жизни России, не играл в моей личной жизни почти никакой роли. Уже в ранней молодости национальные пристрастия или предубеждения вызывали во мне рационалистическое недоумение, переходившее в известных случаях в брезгливость, даже в нравственную тошноту»[135].

Он многократно заявлял, что евреем себя не считает: он не еврей, а интернационалист, не иудей, а социал-демократ. И вообще евреи его интересуют не больше, чем болгары!