Российское обществоведение: становление, методология, кризис

Невозможно поверить в эти рассказы про «социальное творчество снизу, строительство правового государства» и пр. Уже в 1989–1990 гг. в это мало кто верил, а специалисты или готовили приватизацию, или пытались подготовить системы жизнеобеспечения к бедствию. Для кого сегодня все это пишут? А может, элитарные обществоведы действительно до сих пор витают в облаках?

Ведь сам Горбачев представлял себя героем, который сокрушил Советское государство. В своей лекции в Мюнхене 8 марта 1992 г. он сказал: «Понимали ли те, кто начинал, кто осмелился поднять руку на тоталитарного монстра, что их ждет?.. Мои действия отражали рассчитанный план, нацеленный на обязательное достижение победы… Несмотря ни на что, историческую задачу мы решили: тоталитарный монстр рухнул» [41, с. 193].

Таким образом, Горбачев признал, что он действовал согласно плану, нацеленному на победу. И она была достигнута – «тоталитарный монстр рухнул». Но ведь он собрал возле себя цвет советского обществоведения!

Обострение общественного и политического кризиса в СССР произошло в 1980-е гг., когда к власти пришли люди нового поколения и нового культурного типа. На глазах начали рушиться связи, которые соединяли общество в 1970-е гг. Важные структуры советского строя не выдержали, произошел срыв, с которым руководство не справилось и своими действиями усугубило ситуацию.

Проект, альтернативный советскому проекту (грубо говоря, антисоветский), который раньше был подавлен и почти искоренен, вновь оживился в советском обществе с 1960-х гг. Постепенно он осваивался, укреплялся, накапливал силы. В 1980-е гг. выкладывались уже готовые доктрины, и в этих условиях люди бросились к обществоведам: объясните, что происходит?

Здесь и обнаружилась несостоятельность советского обществоведения, которое не смогло ни объяснить причин социального недомогания, ни предупредить о грядущем кризисе. Эта беспомощность была такой неожиданной, что многие видели в ней злой умысел, даже обман и предательство.

Конечно, был и умысел – против СССР велась холодная война, геополитический противник ставил целью уничтожение СССР и всеми средствами способствовал нашему кризису. Но наш предмет – то общее непонимание происходящих процессов, которое парализовало защитные силы советского государственного и общественного организма. Это непонимание есть прежде всего следствие методологической слабости нашего обществоведения и, соответственно, образования и СМИ. Причина в том, что обществоведение пользовалось негодными инструментами.

<p>Антисоветское обществоведение до краха СССР</p>

После Великой Отечественной войны и после программы восстановления исчезли главные факторы, которые обеспечили «морально-политическое единство» советского общества в 1930—1940-е гг. Антисоветские проекты начала ХХ в., подавленные или «отложенные» в начале 1930-х гг., стали реанимироваться. В авангарде были молодые гуманитарии и обществоведы.

В 1950-е гг. на философском факультете МГУ вместе учились М.К. Мамардашвили, А.А. Зиновьев, Б.А. Грушин, Г.П. Щедровицкий, Ю.А. Левада. Теперь об этой когорте пишут: «Общим для талантливых молодых философов была смелая цель – вернуться к подлинному Марксу». Что же могла эта талантливая верхушка советских философов обнаружить у «подлинного Маркса» полезного для понимания России? Обнаружили много полезного, но увидели прежде всего жесткий евроцентризм, крайнюю русофобию и антикрестьянские представления, отрицание «грубого уравнительного коммунизма» советского типа как реакционного выкидыша цивилизации, тупиковой ветви исторического развития.

В результате эти блестящие молодые марксисты-философы перешли на антисоветские позиции (Зиновьев, посмотрев на реформу, в 1990-е гг. вновь стал патриотом СССР). Нельзя понять нашего нынешнего кризиса, если проходить мимо такого важного явления, как антисоветский марксизм 60—80-х гг. ХХ в. на Западе и в СССР. Он был главным идейным оружием антисоветской элиты во время перестройки и парализовал советских людей, которые с колыбели росли под портретом Маркса (см. [5]).

В сфере идей именно эта интеллектуальная конструкция сыграла роль провокатора, который, как Гапон, повел политизированную часть интеллигенции на митинги перестройки. Те, кто учились, чтобы понять советское общество и помочь ему, стали идеологами его ликвидации (см. [5]).