Рубежи

Астахов уже подумал об этом. Месяц назад он был избран членом комсомольского комитета аэроклуба. Чувствуя ответственность за состояние дисциплины, он, с присущей ему прямотой, выступил на собрании против пьянок, после того как Куракин с Петроченко однажды утром пришли на полеты с опухшими и сонными глазами.

— Кажется, ты прав, Виктор, но мы еще не знаем, что за вечер будет у начлета. В конце концов хорошие товарищеские встречи нужно только приветствовать. А в общем я знаю, как поступить. Думаю, что дурного не сделаю.

* * *

Уже перед освещенными, но занавешенными окнами, за которыми двигались тени, Астахов остановился. Хорошо ли? Но любопытство взяло верх, и он решительно открыл дверь. На столе стояли пустые бутылки, а гости говорили все разом. Два курсанта из группы Петроченко сидели в обнимку с начлетом и громко разговаривали.

Из соседней комнаты доносились пьяные мужские голоса и женский смех. Увидев Астахова, Сенников встал и протянул руку.

— Привет, будущий истребитель! Опаздываешь!

И повел Астахова к столу. Из соседней комнаты сейчас же вышли три женщины, которых Астахов не знал. С ними были Петроченко и Куракин.

— А, Коля… здорово… Приветствую тебя в этом райском уголке. Знакомься: наши подруги… по крайней мере, на сегодня… — И Куракин небрежно обнял одну из женщин. Но Сенников замахал рукой:

— Потом, потом знакомиться! Прошу за стол! Выпьем, по очередной. Астахову налить штрафную…

Николай сел рядом с Сенниковым. Петроченко поднял стакан; он заметнее других опьянел:

— Выпьем за жизнь! Настоящую жизнь!..

Сенников блеснул прищуренным, насмешливым взглядом и вдруг стукнул кулаком по столу.

— Ты, цыц! Что ты еще понимаешь в жизни! Сегодня тринадцатое число, чертова дюжина. В это число летчики пьют, но не летают. Закон! Да!.. Вы хоть не летчики… Вам еще молоко возить… Но… все равно. Все мы сыны Нестерова, Уточкина, Казакевича… И всех нас ждет… — Сенников, вдруг точно опьянев, замолк и опустил голову.

— Ну, Павел Петрович!.. — негромко воскликнул Куракин.

— Молчи! — вскинул голову Сенников. — Ты еще сопляк. Никто из вас не знает, сколько я потерял товарищей… Ты Воробьев меньше видел. Да! Все мы ходим по дощечке… Понял?..

Все притихли. Видно было, что Сенников говорил искренне, что он много думал об этом. Наступило неловкое молчание. Сенников, очевидно, почувствовал это и уже другим тоном сказал:

— А, все чепуха! Не слушайте меня, суслики… И вот что… Сегодня пьем, а завтра… Чтобы служба — службой. Субординацию помнить. Давайте выпьем за нашу традицию, за наш праздник, за День авиации!

Все оживились. Петроченко вскочил и воскликнул:

— И за нашу удачу!

Все выпили. Женщина заиграла на гитаре. Вино ударило Астахову в голову. Он взял жирный кусок мяса и торопливо начал жевать. Петроченко выбил у него из рук вилку и потянул из-за стола:

— Хватит, лопнешь!

Звуки гитары, резкие, беспорядочные, перемешались с выкриками и смехом.

Астахов, танцуя с какой-то женщиной, пытался разглядеть ее лицо и не мог. Мелькнула мысль: «Вот, черти, спирту налили»… Взвизгнула оборванная струна. Женщина прижалась к нему в дальнем углу комнаты и поцеловала его в губы.

На минуту стало стыдно…

Кто-то потянул его за гимнастерку:

— Хватит, успеете… Выпьем еще?

Не разбирая, спирт это или водка, Астахов большими глотками опорожнил стакан. И опять все закружились в танце. Он смутно помнил, что было дальше. Почувствовав приступ тошноты, вышел на улицу и, с трудом удерживаясь на ногах, побрел домой.

На следующий день Сенников, встретив его в аэроклубе, остановил:

— Ты что вчера смылся? — Он подозрительно поглядел на Астахова и добавил: — Смотри, не вздумай болтать… За дружеским столом можно обо всем говорить… Понял?

* * *

Открытая легковая машина пылила по дороге мимо пригородного села.

За рулем Петроченко, рядом с ним Куракин. Машина шла с большой скоростью. Колеса однотонно шумели, врезаясь в толстый слой мягкой пыли. Степан сжался, с трудом сохраняя спокойствие. Петроченко глядел вперед пристально, неотрывно… Куракин не выдержал:

— Мне надоела эта бешеная скорость. Убери газ, и так пропитались пылью.

— С похмелья полезно. Люблю такую прогулку, забываешь все, кроме необходимости вовремя притормозить. Ты слышишь, как ветер свистит?

— Не уменьшишь скорость, выключу зажигание! — почти крикнул Куракин.

— Ты чего психуешь? Не волнуйся, умирать будем не здесь.

Но угроза подействовала. Петроченко убрал газ. Пыль хлынула в кабину.

— Люблю бешеную езду, — продолжал Петроченко, откинувшись на спинку сиденья, — особенно вечерами, но в это время мне батя не доверяет машину. Однажды мы зацепили тачку и сшибли с ног старика… Еле распутались, деньги помогли.

Степан перевел дух. Проезжали мимо кустарника, росшего у самой дороги.

— Давай покурим, да и мотор остынет.

— Как хочешь.

Свернули с дороги и выключили мотор. Оба с наслаждением растянулись на теплой, пожелтевшей от жары и солнца траве. Небо медленно темнело. Солнце на закате не жгло, но духота стояла прежняя.

— Люблю батю, — мечтательно говорил Петроченко, дымя папиросой. — Большой чин, добраться бы нам до такого…