Рубежи

— Сначала думал, выгоните к дьяволу, — говорил он, медленно подбирая слова. — Спасибо инструктору… Вот ведь как получается. С детства у меня так. Дерутся ли где — я там! Горит где — я туда. Еще в школе… Пошли с группой в лес на экскурсию. Проходили высокий мост. Поспорили, кто прыгнет с него в воду. Я, помню, тут же разделся и подошел к краю. Было страшно смотреть вниз, даже живот подвело от страха. А не прыгать — еще страшней: засмеют. Уж не помню, как оттолкнулся. Похоже, что это был прыжок не в воду, а об воду…

— Знаешь, Федор, — перебил Николай Астахов, — инструктор правильно говорил: нужна храбрость, а не отчаянность; смелость, а не нахальство. А ты, прямо скажу, по-глупому разбил машину. За такие вещи «темную» устраивают. Жалко: парень ты вроде хороший.

Шофер автобазы Куракин, высокий и стройный юноша с тонким красивым лицом, явно любуясь своим звучным голосом, обратился к Астахову:

— Хватит о Михееве, давай о другом. Почему я иду в авиацию, это понятно: я шофер, одно с другим тесно связано. Но почему тебя, музыканта, потянуло в воздух, понять трудно. Хоронил бы покойников на здоровье!

— Думаю, что моя специальность может пригодиться и в авиации, — шутя, ответил Астахов, — убьешься, не надо будет нанимать оркестр.

— Вот что я вам скажу, хлопцы, — обратился ко всем Витя Корнеев, самый молодой и малорослый из курсантов, еще учившийся в средней школе, — шутить надо бросить. С такими мыслями и вправду кто-нибудь убьется.

— Раскаркался, вороненок, — усмехнулся Куракин.

— И не раскаркался, — повысил голос Виктор, гневно глядя на Куракина. — Не ты ли сам уговаривал вместо двадцати шагов сделать тридцать?

— Витенька, дорогой, тебе мы будем, наоборот, сокращать шаги.

— Знаешь, что? — вмешался Астахов, обращаясь к Куракину. — Виктор дело говорит. Надо бросить эти штучки.

Куракин почувствовал, что все разделяют мысли Корнеева. Он зевнул и деланно засмеялся.

— Пошли быстрей, что ли!

* * *

На рассвете по дороге, еще не тронутой ничьими шагами, они шли из города в пригородное село, к крестьянскому сараю, где хранился разбитый планер.

Сарай превратили в мастерскую. Кто мог, взял отпуск на производстве. Около двух недель Федор Михеев с друзьями с утра дотемна чинили планер, лишь поздно вечером на попутных машинах добираясь обратно. С ними бывал инструктор, он следил за работой, требовал точности, заставлял переделывать, если его не устраивала деталь. Курсанты воспринимали это как должное. Восстановить планер! Дело их совести и чести, а главное, от этого зависели своевременный конец одной учебы и начало другой — в аэроклубе, на самолете.

Закончив работу, аккуратно собирали инструмент, чистили верстак, убирали мусор, и Михеев заботливо укрывал детали планера полотняным чехлом. Потом все садились около сарая и отдыхали, наслаждаясь мягкой тишиной летнего вечера.

Как-то Витя Корнеев сказал:

— Не забывайте про «состав спецназначения»… Скоро снова полеты, с колхозом опять договориться надо.

— Это ты о кобыле? — спросил кто-то.

— А мы и без нее обойдемся, — пошутил Астахов. — Таскать планер на гору заставим теперь Федора. Ему эта птичка, что салазки для Виктора.

Молодость и здоровье, переливавшиеся в каждом, настраивали всех на шутливый лад. Не хотелось уходить домой. Говорили много, но тема была одна — полеты.

Когда планер был готов, его любовно осматривали, ощупывали каждую деталь, покачивали крылья. Он не так красив, как раньше, — разноцветный, в заплатах, — но зато, можно сказать, сделан собственными руками, и от этого цена его неизмеримо выросла — он стал роднее, ближе.

Астахов хлопал по плечу Михеева:

— Сам разбил, сам сделал. Это по-моему. Он лучше прежнего стал, ты понимаешь, Федя?

Михеев улыбался.

По очереди садились в кабину, пробовали рули. С завистью смотрели на птиц, паривших на большой высоте.. Хотелось быть рядом с ними. Легкий ветерок ласкал кожу. С горы хорошо видно ровное поле внизу.

Солнце парит нещадно. Обшивка крыльев нагрелась так, что невозможно держаться за нее. Расположились под широким крылом и слушали неторопливые слова инструктора. Заметно было, что Кондик сегодня строже обычного: не шутит, не улыбается. Как будто между прочим он сказал, что при успешном окончании программы все будут посланы в аэроклуб. Напомнив об аварии Михеева, закончил словами:

— Еще одна такая поломка, и его уже не склеишь. Будете загорать, а не летать. Кто не уверен в полете, в кабину не лезь.

На стартовой площадке на горе ввернули в мягкую землю металлический штопор. Инструктор производил пробный полет. Далеко внизу к месту предполагаемой посадки скакала лошадь с седоком. Витя Корнеев — это он управлял лошадью — видел, как планер стремительно взлетел, набрал высоту и летал над склоном горы, не снижаясь. Курсанты с громкими криками бегали по площадке, не отрывая глаз от сверкающих крыльев. Свистели обнаженные тросы. Около пяти минут длился полет. Планер успел за это время трижды пролететь над головами ребят, после чего бесшумно приземлился на ровном месте.

Впервые курсанты видели такой продолжительный полет.