Рубежи

Школа… Теперь все это позади. Поезд везет его в будущее, в большую, настоящую и трудную жизнь. Поезд везет его вместе с товарищами, и все они — будущие летчики, будущие хозяева безбрежных просторов.

2

Помимо отделений пилотов, техников, парашютистов, в областном аэроклубе была создана группа курсантов, из которых готовили инструкторов-летчиков спортивной авиации. Астахов и с ним трое его друзей — Михеев, Куракин и Корнеев, — пройдя придирчивую медкомиссию, оказались в числе курсантов этой группы. Через два дня после прибытия в аэроклуб, наголо остриженные, в новом обмундировании, они устраивались в общежитии. Окна выходили на широкую шумную улицу; издалека доносились звуки оркестра: где-то танцевала молодежь. Настроение у курсантов было приподнятое. Большие окна красивых зданий на противоположной стороне улицы горели пламенем, отражая яркий закат солнца. Мягкие тени наползали на улицу. Надвигались сумерки.

Астахов поглядел вверх, в путаницу едва колышущихся листьев, через которую просвечивало далекое, потемневшее небо, и неожиданно подумал: «Нет больше родного города, нет школы, нет оркестра… Все ушло в прошлое. Но ведь он и хотел этого. Вот этих коек, этого общежития, вот такого коллектива молодых, здоровых, как он сам, ребят и — летать. Почему же тоска на сердце? Почему так хочется на улицу, к незнакомым людям?

В памяти далекая таежная Могоча, отец, последний день перед отъездом… Они с отцом скользят на широких лыжах по рыхлому снегу. Тишина. Громадные белые лапы могучих елей висят над головой. Все в глубоком сне, и кажется, нет ничего живого… Но это только кажется. Николай знает: жизнь кругом, настороженная, цепкая, деятельная. Скрипнула ветка под чьей-то лапой, и звук разнесся далеко вокруг. Вот белка бросила обгрызенную острыми зубами шишку; цепляясь за ветки, шишки падают в снег. Отец тихонько стучит топором по дереву… пушистый комочек мелькнул перед глазами и замер, на миг прижавшись к стволу. Николай успевает увидеть острую мордочку с быстрыми глазами. Выстрел, как взрыв, волнами разносится по чаще, и зверек, падая, зарывается в снег. Снова тишина… Думы Николая о другом. Он готовится к тяжелому разговору с отцом. Уже неделю гостит тетка в тайге и уговаривает отца отпустить сына «в мир», в большой город, где живет сама. Николай шагает рядом с отцом. Вышли на дорогу, заскрипел снег под лыжами.

— Пап… поеду?

Отец молчал, только шаг его стал тише и реже. Потом остановился и пытливо глянул в лицо сына.

— Не подведешь? Человеком будешь? Один ведь ты у меня…

— Я знаю, пап, не подведу… — а самому хочется бежать скорей к дому. И только потом, уткнувшись в вагонное стекло, он вспомнил посуровевшее родное лицо с плотно сжатыми губами. «Не подведу, пап», а слезы растекаются по щекам, и тайга, темная, пушистая, мелькает между телеграфными столбами и расплывается в тумане.

— Раскис, медведь! А ну, пойди ко мне! Ничего с твоим батькой не сделается. Писать будем, в гости звать, сами приедем…

Это теткин грубоватый голос. Он ее любит, как и батьку. Она ему как мать. Отец один в доме. Тайга и он. Смутно помнит Николай мать. Она замерзла в тайге, когда он был малышом…

Николай порывисто встал, смахнул воспоминания, оживился. «Была бы здесь тетка, она бы живо всколыхнула всех…» Мельком глянул на Виктора. Совсем еще пацан! Склонив бритую голову набок, тот писал письмо, о чем-то тяжело вздыхая. Лицо его было грустным. Астахов подумал о том, что Виктору труднее всех: он впервые без родных, не то, что Михеев, воспитывавшийся в детдоме. Астахов перевел глаза на Михеева и увидел, что Федор старательно выпиливает из плексигласа маленький самолет. Астахов знал: Федор скрытен. Когда он чем-нибудь обеспокоен, в его руках всегда инструмент; низко нагнув голову, он что-нибудь мастерит. Степан Куракин молча грызет спичку и думает… Мучительно долго думает, не замечая ничего кругом. В другом конце комнаты несколько курсантов тихо беседуют между собой.

Астахов подошел к Виктору:

— Напрасно пишешь. Она не поймет. Там сейчас танцы, музыка, новые мальчики…

Виктор резко дернул плечом и, не оборачиваясь, проворчал:

— Уйди, пожалуйста!

— Эх, хоть бы пива кружку! Верно, Федя?

Михеев поднял голову, усмехнулся уголком губ и, вздохнув, с еще большим усердием продолжал пилить. Курсанты прислушались к разговору. Кое-кто засмеялся, видя, как тяжело вздохнул Михеев.

— Федя, друг, — не унимался Астахов, обращаясь к Федору, — ты своим напильником только тоску наводишь. А ну, топни ножкой! Повесели этих мальчиков, а то сбегут…

Федор оживился:

— Так, под сухую?

Астахов подхватил Михеева под руку, оба прошлись «кренделем» по комнате и запели, притопывая:

Эх, топнула я,Да не, топнула я,Съела бульбы два горшка,Да не лопнула я.

Хлопнула резко дверь. Вошедший рослый мужчина с улыбкой посмотрел на Николая с Федором, которые шмыгнули в темный угол, затем, не спеша, прошел в глубину комнаты.

— Не возражаю. Начало приличное… Ну, здравствуйте, товарищи. Будем знакомы. Начальник клуба Фомин.