«Рублевский» жанр нашей литературы

Исключительно точны речевые характеристики героев. Четко выстроена и пересыпана научными терминами речь ученых — Лёдника и Пфальцмана, даже когда они едко поддевают друг друга. Высокопарна грамотная речь магна­та — если, конечно, не задеть его за живое... Речь смекалистого Прантиша может быть какой угодно — в зависимости от того, с кем, когда и о чем идет разговор... А острый язык разъяренной корчмарихи и вовсе творит чудеса: «Ой, горе мне, да чтоб подо мной земля треснула — не было тут никаких бандитов... чтоб из вас черная юшка полилась... чтоб вы брюхом ездили да промеж ушей ветер свистал...» И корчмаровна растет достойной преемницей матери: «Всю корчму перевернули... чтоб их потроха на заборе сохли...»

И здесь же, рядом с такими «глубоко народными» выражениями, встречают­ся латинские фразы. Латынь была международным языком богословов и ученых; студенты и даже школяры могли при случае «блеснуть образованностью». Поэто­му вкрапление латинских фраз в соответствующие диалоги выглядит совершен­но оправданным. Иногда латинская цитата создает и комический эффект: так, Прантиш, намереваясь наврать с три короба, подводит под это «научную базу»: «Homo semper in ore aluid fert, aluid cogitat» («Человек всегда одно говорит, а другое думает»).

Даже нескольких приведенных в этом очерке цитат достаточно, чтобы оценить богатство и образность авторского языка. (Первая книга цикла пере­ведена на русский язык Павлом Ляхновичем, и очень удачно. Остальные пока существуют только в белорусском оригинале, а взятые из них некоторые цитаты переведены для этого очерка.) Прежде всего, это настоящий белорусский язык (и литературный, и народный его пласты), добытый автором неведомо из каких глубин генетической памяти.

Пословицы и поговорки, меткие и к месту используемые, — не «кальки» с русских аналогов, а самобытные, подлинно белорусские. «Хто аглядаецца, той не каецца». «Па чырвоным дыване i ў печку не ганебна зайсщ»; «Палез у бойку, як верабей у крумкачова вяселле»; «Розум не кулеш — у галаву не ўвальеш»; «Пазалащ вароне пер’е — вось табе i пава»; «У гэтым свеце каму матавша, каму булава» и т. д.

Интересно читателю «послушать» народные песни, например старинную «ваярскую», — в исполнении пьяных жолнеров:

Падымалiсь чорны хмары,

неба пакрывалi,

Прыхадзiлi злы татары

ды пад Крычаў сталi,

Запалiлi стары Крычаў,

вежы запалалi.

Стары Крычаў падымаўся,

людзi ў рады сталi.

Или обрядовую, которая обычно пелась на свадьбе сироты:

...Рада б я ўстацi

К сваяму дзіцяці,

Бласлаўленнейка даці...

Дубовыя дошкі

Сціснулі ножкі —

Не магу пахадзіці.

Дубовыя цвечкі

Сціснулі плечкі —

Не магу ўстаці...

Если даже на свадьбе пелись такие песни — тяжкой была жизнь народа...

Или еще — «волшебную», «пад дуду і басэтлю», где христианский святой Георгий побеждает не какого-то там чужого змея, а местного «паганага цмока» из народных сказок:

...Ой, таму цмоку ў дзень па чалавеку,

А ў пятнiцу рана яму двух мала...

Як зачуў Госпад да ўсю праўду:

— А святы Юры, апранайся,

Апранай шаты, шаты дарагiя,

Надзявай боты да ўсё залатыя,

Да iдзi ў стайню, выбiрай каня...

— Ой, Госпадзi ж Божа, сам я баюся,

Ад паганага цмока не адбаранюся.

— А святы Юрай, чаго баяцца?

Сячы канём, вострым кап’ём...

Как-то святой Георгий в нашем варианте не слишком в себе уверен. Но зато совершенно понятно: обращение к Господу обязательно укрепит и поможет в борьбе со злом...

Очень хороши сравнения — там, где автор соблюдает меру в их разверну­тости и количестве. «Молчание затянулось, как варшавский сейм», — все, кто хоть немного знаком с историей Речи Посполитой, оценят остроумие этой фразы. «Приключения без опасности — как затирка без соли», — подбадривает себя «пищевым» сравнением не дурак поесть Прантиш. Униженный и опечаленный Лёдник «побрел... как черный аист с перебитым крылом». Мех на одежде старого шляхтича «моль побила, словно Михал Глинский — татар под Клецком». Отто­пыренные губы судьи-крючкотвора «шевелились, как две бледные гусеницы». «Да здесь вся земля нашпигована шпиками, как окорок — чесноком», — призна­ется воевода Сапега, и т. д.