Русь против Тохтамыша. Сожженная Москва

Семефа ободряюще улыбнулась Агафье. Семефе уже перевалило за сорок, однако она выглядела очень молодо. Зубы у Семефы были белые и ровные, улыбка красила ее необычайно. Волосы темно-русые, густые и волнистые. Несколько непослушных вьющихся прядок неизменно выбивались у нее из-под убруса, ниспадая на лоб или на виски. Глаза у Семефы были очень выразительные, большие и темно-синие, как лазурит. Красиво очерченные уста Семефы своим цветом напоминали спелую малину. Фигура у Семефы была на загляденье, с тонкой талией, с тугими округлыми бедрами, с мягко закругленными плечами и высокой грудью.

– Семефа, ты же мила на диво, – сказала Агафья. – Почто же ты не замужем? Почто детей у тебя нету?

– Живу я пустоцветом… – с печальным вздохом ответила Семефа. – Бесплодная я с юных лет, потому и мыкаюсь одна, как кукушка. Был у меня когда-то жених, и свадьба была, токмо семейная жизнь моя получилась короткой. Поняв, что я не могу зачать ребенка, супруг бросил меня и взял в жены другую, которая вскоре родила ему сына и дочь. – Семефа помолчала и тем же печальным тоном продолжила: – Я какое-то время путалась с разными мужчинами, надеясь родить младенца хоть от кого-нибудь. Но потом мне все вдруг опостылело и я решила от отчаяния утопиться. Вышло так, что на том озере, где я надумала покончить с собой, тем же днем купалась местная знахарка Степанида. Озеро это лежит за Марьинским лесом.

Я уже камень к шее привязала, когда Степанида вышла ко мне из воды нагая и с распущенными волосами, как русалка. Мигом смекнув, что к чему, Степанида заговорила со мной ласково и приветливо, будто я ей самая близкая родня. Убедила меня тогда Степанида в том, что мое предназначение не просто жить, но облегчать муки рожениц, помогая им рожать детей. «Роды у женщин не всегда протекают удачно, – молвила мне Степанида, – дабы мать или младенец не погибли, во многом зависит от опытной повитухи. Я обучу тебя всему, что знаю сама. И станут руки твои творить великое добро, помогая новой жизни появляться на свет!»

Четыре года я пробыла в обучении у Степаниды, много лекарских секретов переняла от нее. Наконец и меня стали приглашать врачевать и роды принимать. Поначалу-то всякое случалось, не всякий хворый человек выздоравливал и не всякий младенец живым рождался, но с годами пришли опыт и уверенность в себе. Этим теперь и живу, – подвела итог Семефа. – Пусть нет у меня своих деток, зато через мои руки прошла не одна тысяча новорожденных за двадцать-то лет. Ох, как время летит! Давно ли мне было двадцать пять, и вот уже сорок пять стукнуло в прошлом месяце.

– Мне бы в твои годы так же молодо выглядеть, Семефа, – не без зависти вздохнула Агафья. – А то ведь бабий-то век короток, к сорока годам опадает красота, как осенняя листва.

– Не печалься, душа моя! – Семефа обняла Агафью за талию. – И дети у тебя будут. И красивой ты останешься до глубокой старости.

Задушевную беседу Агафьи с Семефой прервало появление Всеволода, по мрачному лицу которого можно было понять, что он принес плохие известия.

– Что случилось, милый? – встрепенулась Агафья, кинувшись к мужу.

Всеволод решительно отстранил от себя протянутые руки Агафьи и стал снимать с себя воинский плащ, пояс с мечом и кольчугу, сердито швыряя все это себе под ноги. Между бровями у него залегла суровая морщина.

– Дело дрянь, горлица моя, – вымолвил Всеволод, не глядя на жену. – Не сегодня завтра татары будут под Москвой. Дмитрий Иванович с шестью сотнями конников ушел в Кострому для сбора большой рати. Владимир Храбрый с пятью сотнями дружинников отправился к Волоку-Ламскому с той же целью. Воевода Дмитрий Боброк с двумя сотнями всадников двинулся во Владимир поднимать тамошний люд на битву с ордынцами. Также отправлены гонцы в Ярославль, Ростов и Суздаль с повелением к тамошним князьям собирать конные и пешие полки.

– Кто же будет оборонять Москву от нехристей? – спросила Семефа немного растерянным голосом.

– Москву будет защищать от Тохтамыша князь Остей, – ответил Всеволод, зашвырнув кольчугу под скамью. – Дмитрий Иванович приказал Остею сжечь дотла посады, а всему посадскому люду надлежит укрыться за каменными стенами Кромника. Остею велено выдерживать татарскую осаду, не выходя за стены на вылазки. Под началом Остея Дмитрий Иванович оставил дружину в девять сотен копий. К тому же Остею дозволено брать оружие из великокняжеского арсенала, дабы вооружить мужиков и ремесленников.

Словно в подтверждение сказанного Всеволодом, по Бондарному переулку проехал глашатай верхом на коне, объявляя зычным голосом о том, что жителям Великого Посада нужно сегодня же перебраться в каменный Кромник, забрав лишь самые ценные вещи.

– Все брошенные дома и прочие посадские строения, включая церкви, будут сожжены! – громко выкрикивал бирюч. – Таково повеление московского князя Дмитрия Ивановича! Кто ослушается, тот будет наказан плетьми. Слушайте все, такова воля Дмитрия Ивановича!.. Спешите, люди добрые, ибо татары уже близко. Гоните скотину в леса, а семьи свои укрывайте за стенами Кромника.