Русь против Тохтамыша. Сожженная Москва

– Я бы рад это сделать, бояре, но вече постановило никого не выпускать из Кромника, – сказал Остей, не смея взглянуть в глаза своим собеседникам.

– «Вече постановило»… – скривился Иван Черняк. – У кого здесь верховная власть, княже, у тебя или у голытьбы? Неужто ты будешь ходить на поводу у этого пьяного сброда?

– Вот зарежут нас завтра лапотники, а жен наших донага разденут, – кипятился Юрий Грунок. – За эти злодейства черни не кому-то, а тебе придется отвечать перед Дмитрием Ивановичем. Имей это в виду, княже.

Сказанное Юрием Грунком сильно обеспокоило Остея Валимунтовича. Он понимал, что власть ускользает из его рук и Кромник, забитый беженцами, все больше погружается в хаос. Коль дойдет до поножовщины и прольется кровь боярская, то гнев Дмитрия Донского неминуемо падет на его голову.

После недолгих колебаний Остей пообещал выпустить из города Юрия Грунка и его приятелей вместе с семьями.

– Даю вам час на сборы, бояре, – сказал Остей. – Как ударит колокол на звоннице Чудова монастыря, подходите со своими домочадцами к Фроловским воротам.

В назначенное время Остей пришел к воротной Фроловской башне, взяв с собой десяток дружинников, среди которых находился и Всеволод. Остей приказал стражникам распахнуть дубовые створы ворот.

В карауле возле Фроловской башни стояли семеро мужиков, вооруженных копьями, топорами и кинжалами. Ни один из них не сдвинулся с места, чтобы выполнить приказ Остея.

– Мы подчиняемся воеводе Копылу, а он настрого запретил ворота отворять, – гнусавым голосом произнес старший из караульных, плечистый детина, с бородой до самых глаз. Он единственный из стражей был в кольчуге и шлеме. Шестеро его товарищей были в льняных домотканых рубахах и портах. – Уж не обессудь, княже.

– Я тут главный воевода, а не Копыл! – рассердился Остей. – Как смеешь ты не выполнять мои повеления, наглец! В поруб захотел? – Остей схватил бородача за ворот рубахи. – Я знаю тебя. Ты же кожевник с Черторыя. Маркелом тебя кличут, так?

– Верно, княже. – Плечистый кожевник разом присмирел, видя, что Остей настроен решительно.

– Ступай отсель и людей своих забирай, – бросил Остей Маркелу. – Мои гридни заступят в караул у Фроловской башни. От тебя, кожемяка, хмелем за версту разит! Иль не знаешь ты, собачий сын, что в пьяном виде стоять в дозоре нельзя!

Маркел зашагал прочь, как побитый пес, что-то ворча себе в усы. Подчиненные Маркелу стражники поспешили за ним, отворачиваясь в сторону, дабы Остей не учуял исходящий от них сладковато-приторный запах браги.

Одного из гридней Остей отправил в Чудов монастырь ударить в колокол. От Фроловских ворот до Чудова монастыря было около ста шагов. Остальные дружинники живо сняли запоры и распахнули высокие воротные створы, обитые медными листами. Им в лицо ударил дымный смрад, висевший над огромным черным пепелищем, оставшемся от Великого Посада после пожара. Дорога, начинавшаяся от Фроловской башни и уходившая на северо-восток, пролегала через эти обугленные дымящиеся руины.

Едва на монастырской звоннице замолк колокол, как к Фроловским воротам, погоняя коней, примчались Юрий Грунок и Абросим Собака со своими женами, детьми и челядинцами. Женщины и дети сидели в повозках на узлах и мешках. Мужчины ехали верхом.

– Проезжай! Не задерживайся! – Остей махнул рукой Абросиму, едва тот направил к нему своего коня, видимо, желая сказать слова благодарности. – После сочтемся с тобой, боярин. Скачи живее!..

Абросим взмахнул плетью и, промчавшись мимо Остея, исчез в высокой воротной арке. За ним следом устремился Юрий Грунок на белом коне с развевающимся на скаку длинным хвостом. За боярами последовали конные слуги, прогрохотали на ухабах две повозки с высокими бортами. Миновав широкий проезд во Фроловской башне, небольшой боярский обоз стал быстро удаляться по дороге, усыпанной пеплом.

Иванко Черняк и его домочадцы не смогли выехать из Кромника. Набежавший отовсюду посадский люд живой стеной перегородил Успенскую улицу. Сильные руки ремесленников хватали под уздцы испуганных лошадей, стаскивали с седел боярских челядинцев, остановили движение повозок, нагруженных разным добром.

– Куда это ты поспешаешь, боярин? – молвил кузнец Копыл, мрачно взирая на Иванко Черняка, которого рассерженные мужики уже успели вывалять в грязи. – Торопишься укрыть от татар свое барахлишко, а на церкви тебе, выходит, наплевать! Пусть их нехристи грабят! – Копыл широким жестом могучей руки указал на взгорье, где высилась белокаменная громада Архангельского собора, сверкали позолотой купола и кресты Успенского храма и собора Спаса на Бору. – Что же это получается, боярин? Черный люд собрался Москву от ордынцев оборонять, а мужи лепшие и имовитые о сражении с врагом и не помышляют. Бегут наши князья и бояре из Москвы, как тараканы из горящей избы, смех да и только.

– Чего толковать с этим Черняком, у него же душа черная, как сажа! – выкрикнул кто-то из толпы. – Повесить его на березе за трусость и жадность!