Русская армия на чужбине. Галлиполийская эпопея. Том 12

И тут сказалась колоссальная сплоченность казаков, сплоченность, выработанная веками постоянных войн, непрерывной борьбы и опасностей, когда приходилось полагаться только на себя да своих соратников, на хутор, на станицу. И станица приобрела какое-то мистическое значение для казака. Если хуторы, станичники переходят, идут куда-либо, никакая сила земная не в состоянии заставить казака отстать от них, остаться. Что бы там ни было. Так было и здесь. Старые казаки, чуть ли не с первых дней Гражданской войны бившие большевиков и причинившие им немало зла, вчера еще и в мыслях не державшие ехать в Совдепию, теперь, когда станичники и хуторцы поехали, не могли уже остаться одни, зная, что едут почти на верную гибель. Всего таких уехало из лагеря около двадцати человек. Звонок, отрывистый свисток локомотива – и поезд тихо-тихо тронулся. Замелькали шапки, платки; последние пожелания; у многих на глазах слезы, которые и не стараются скрыть. Совдепщики уехали, и жизнь пошла по-прежнему.

Из Кабакджи в марте приезжала труппа. Под спектакль французы отвели помещение в своих казармах. Спектакль и кабаре были интересны, но особенно понравился французам казачок, приведший их в бурный восторг, а сенегальцы, так те пришли в экстаз и начали издавать какие-то дикие, нечленораздельные хриплые крики. Плясунов много раз вызывали на бис, и казакам пришлось тогда плясать чуть ли не до изнеможения. Проезжавшие на другой день с экспрессом европейцы с живым любопытством и удивлением смотрели на казаков – артистов и артисток, в полутеатральных малороссийских костюмах, садившихся под звуки духового оркестра в поезд. Нечего и говорить, что это необычайное зрелище привлекло не только всех турок со станции и поселка, но даже и французов. Перед самым отъездом на Лемнос санджакской труппой в лагере было дано несколько спектаклей. На этот раз под театр была приспособлена одна из лагерных палаток. Опять несмолкаемые аплодисменты, дикий восторг французских солдат и турок, которые теперь также присутствовали на спектакле. Особенный фурор произвели давно уже всем известные театральные трюки вроде «лубка» и «музыкальной шкатулки», явившиеся неожиданной, по-видимому, новостью для турок и французов.

29-го в лагере стало известно об отправлении на Лемнос. Теперь уже это известие не произвело такого ошеломляющего впечатления, как это бывало раньше. О Лемносе уже достаточно знали, к мысли о необходимости поездки туда – привыкли. Казаки начали деловито собираться, точно в обычный далекий поход. Послышались песни, тягучие, длинные-длинные, походные. Дедами еще сложенные испокон веков. Теперь и здесь их пели, собираясь. С собою забирали все, до строительных материалов включительно.

Уже несколько дней с французским транспортом, вместо больных, из Чилингира прибывали тяжелые вещи, разное полковое имущество и те из чилингирцев, кто не смог самостоятельно дойти до станции. Часть их размещалась по стоявшим на станции пустым товарным вагонам, часть в помещениях в поселке, а часть – прямо под открытым небом, бивуаком. С обеда 22-го из Чилингира, одна за другой, потянулись турецкие подводы с частным имуществом чилингирцев. Группами прибывали сопровождавшие их казаки. Вечером лагерь представлял необычайную картину. По всему лагерю, то там, то здесь, а больше всего у полотна железной дороги, появились десятки костров, а около них – группами казаки, готовившие пищу. Повеяло Чилингиром.

Полки пришли ранним утром 23-го. Быстро закончилась погрузка в вагоны. 24-го были погружены остатки лагеря Санджак-Тепе, штаб корпуса и все обитатели лагеря Хадем-Киой. По обычаю составы поездов были оцеплены французами, никого не выпускавшими за оцепление. Кроме того, французские патрули ходили по поселку и искали, нет ли где-либо русских, желавших уклониться от поездки на Лемнос и спрятавшихся. При этом были сняты с работ и почти насильно загнаны в вагоны казаки, служившие на мельнице и в булочных, действительно хотевшие было остаться на месте службы. Был оставлен только один казак-кузнец, служивший во французском обозе.

Нагруженные поезда незамедлительно отходили в Константинополь, где уже стояли приготовленные пароходы. Непосредственно с поездов перегружались на пароходы. Чилингирцы, то есть 2-я Донская дивизия, были погружены на «Решид-пашу», штаб корпуса, остальные части и беженцы – на транспорт «Дон». Первый период изгнания закончился. Начинался второй – Лемносский.